Пандемия новой коронавирусной инфекции (COVID-19) характеризуется распространенностью жалоб на различные психопатологические и соматические симптомы. Жалобы на нарушения сна также относятся к числу распространенных, занимая третье-четвертое место в ряду психопатологических и соматических жалоб после тревоги, депрессии и симптомов посттравматического стресса [1]. Так, по данным первых исследований, распространенность жалоб на нарушения сна варьировала в диапазоне 12,5—18,2% [2—3]. В дальнейшем были опубликованы данные, которые в значительной степени превосходят эти показатели: в них жалобы на нарушения сна достигли 42,3% [4] и 55,8% [5]. Жалобы на нарушения дневного функционирования в период пандемии встречались еще чаще (48,6%) и включали преимущественно засыпание днем (35,2%) и сонливость (19,9%). Учет в исследовании нарушений сна, достигающих клинического уровня, и сравнение с ситуацией до периода самоизоляции приводит к менее значимым цифрам распространенности: так, частота клинически значимых нарушений сна возросла от 36,0% до пандемии до 50,5% во время периода самоизоляции, т.е. увеличилась на 13,5% [6].

Поведенческие факторы, связанные с жалобами на нарушения сна и дневного функционирования в ситуации пандемии COVID-19

Изменения поведения во время пандемии касаются следования предписанным рекомендациям [7], выбору защитного поведения [8] и стратегий совладания с трудностями (например, приема алкоголя в период самоизоляции [9]), используемым в качестве зависимых переменных. Жалобы на нарушения сна более характерны для людей, отмечающих необходимость соблюдения режима самоизоляции, и менее характерны для продолжавших активно работать [4]. Также клинически значимые жалобы на нарушения сна за время пандемии оказались более характерны для людей, чаще употребляющих алкоголь и больше времени уделяющих просмотру телепередач [6].

Были выделены три типа изменений режима сна и бодрствования во время пандемии: по типу отсроченного укладывания, уменьшения и увеличения времени в постели [6]. Новые клинически существенные жалобы на трудности засыпания чаще предъявляли люди со стратегией более позднего укладывания, а трудности поддержания сна и ранних утренних пробуждений — люди со стратегией сокращения времени в постели. Обе эти стратегии — позднего укладывания и сокращения времени в постели — были сопряжены с большим уровнем стресса, тревоги и депрессии.

Психологические факторы, связанные с жалобами на нарушения сна и дневного функционирования в ситуации пандемии COVID-19

Накоплен обширный объем данных о психологических коррелятах жалоб на нарушения сна за время пандемии: в первую очередь это воспринимаемые стресс, тревога и другие психопатологические и психологические жалобы, общее ухудшение психического здоровья, связанные с пандемией [4—6]. Факторами-буферами, препятствующими психопатологическим жалобам и поддерживающими субъективное благополучие при пандемии, выступают самоконтроль [10] и оптимизм [11—13], а жалобы на нарушения сна связаны с ухудшением социальной поддержки [5] и низким уровнем физической активности за время пандемии [14]. В данной работе в качестве ключевого психологического ресурса саморегуляции оценивались показатели автономного функционирования [15]. Под автономным функционированием понимается опора на себя в выборе стратегии действия, поиск конгруэнтных собственным ценностям и значимых для себя решений. Автономное функционирование тесно связано с субъективным благополучием, продуктивностью деятельности и совладанием с трудными ситуациями [16—18], что позволяет предполагать, что оно будет связано с лучшим совладанием и с тревогой пандемии.

Цель данного исследования — выявление психологических (тревоги, совладания со стрессом, автономии) и поведенческих (защитное поведение, отслеживание информации) факторов, связанных с жалобами на нарушения сна и дневного функционирования в период самоизоляции весной 2020 г. при пандемии COVID-19.

Для достижения цели выдвигались следующие гипотезы:

1. Субъективные жалобы на нарушения сна и дневного функционирования в период самоизоляции распространены и связаны с тревогой пандемии.

2. Субъективные жалобы на нарушения сна и дневного функционирования в период самоизоляции не являются проявлениями клинически очерченного расстройства сна (например, нарушения сна и нарушения дневного функционирования могут быть не связаны; нарушения сна связаны не только с жалобами на аффективные симптомы, но и с жалобами на боли) и объясняются иными причинами, в частности изменением образа жизни.

3. Независимо от тревоги пандемии группу риска по увеличению жалоб на нарушения сна, дневного функционирования и аффективные симптомы за период самоизоляции составляют люди, чаще отслеживающие информацию о пандемии и использующие деструктивные стратегии совладания (избегание проблемы, прием «успокоительных» средств) в ситуации пандемии.

4. Жалобы на нарушения сна и дневного функционирования при самоизоляции менее выражены у людей с более высоким уровнем субъективного благополучия и автономным функционированием (людей, ориентирующихся на важное им лично в принятии решений, а не на мнение других; в отличие от стремления заставлять и контролировать себя).

Материал и методы

Исследование проводилось в Москве и Московской области в два этапа: в апреле 2020 г. (через 1—2 нед после объявления периода самоизоляции в Москве и Московской области) и через 3—4 нед после первой оценки по опросникам (конец мая 2020 г.). Данные собирались дистанционным образом с использованием электронных средств связи.

В исследовании приняли участие 203 человека (106 мужчин и 97 женщин) в возрасте от 18 до 59 лет (средний возраст 32,8±12,5 года). На момент второй оценки (май 2020 г.) 28 (13,8%) человек не работали, 60 (29,6%) человек ответили, что они студенты. Профессиональная деятельность остальных респондентов была закодирована (на основе их открытых ответов) как деятельность, не требующая обязательного выхода на работу при пандемии (99 человек, 48,8%), и требующая очного присутствия на рабочем месте (продавцы продуктовых магазинов, полицейские, медицинский персонал и др., 16 (7,9%) человек).

Из них 140 (69,0%) человек отметили, что за время самоизоляции не посещали место работы или учебы, 33 (16,2%) человека делали это иногда и 30 (14,8%) человек делали это постоянно.

При первой оценке респонденты заполняли следующие опросники:

1. Оценка тревоги заражения и негативных последствий пандемии, защитных действий и отслеживания информации о COVID-19 опиралась на апробированные ранее в ситуации пандемии шкалы [8].

2. Методика диагностики совладающего поведения (COPE) [19, 20] использовалась в ситуативном варианте — респондентов просили оценить стратегии совладания с ситуацией пандемии. Опросник позволяет оценить 15 общих копинг-стратегий: 1) активное совладание, 2) планирование, 3) подавление конкурирующей деятельности, 4) сдерживание совладания, 5) поиск инструментальной социальной поддержки, 6) поиск эмоциональной социальной поддержки, 7) концентрация на эмоциях, 8) позитивное переформулирование, 9) отрицание, 10) принятие, 11) обращение к религии, 12) использование «успокоительных» (алкоголя, успокоительных средств, лекарств), 13) юмор, 14) поведенческий уход от проблемы и 15) мысленный уход от проблемы.

3. Субъективное благополучие оценивалось в соответствии с моделью Э. Динера: для оценки ее когнитивного компонента применялась шкала удовлетворенности жизнью [21, 22]. Также использовалась шкала позитивных и негативных эмоциональных переживаний [23, 24].

4. Индекс автономного функционирования ([15] в апробации Е.Н. Осина) направлен на оценку автономии как опору на собственные чувства и мнение, свой личный выбор и включает три шкалы: авторство, самоконгруэнтность, подверженность контролю и интерес к себе.

Через 3—4 нед после первой оценки респонденты повторно заполняли шкалы тревоги пандемии, защитных действий и субъективного благополучия, а также заполняли разработанную для данного исследования анкету изменения симптомов за время пандемии. Анкета включала 12 симптомов (см. рисунок), 3 из которых касались аффективных симптомов (жалобы на тревогу, депрессивные переживания, раздражительность, альфа Кронбаха 0,70); 3 — нарушений сна (жалобы на трудности засыпания, частые ночные пробуждения и раннее утреннее пробуждение, альфа 0,62); 3 — нарушений дневного функционирования (трудности подъема утром, усталость, апатия, сонливость днем, альфа 0,69). Респонденты оценивали их по шкале Лайкерта от 1 («Значительно реже, чем до пандемии») до 5 («Значительно чаще, чем до пандемии) баллов. Пункты для оценки нарушений сна и дневного функционирования были модифицированы на основе индекса тяжести инсомнии [25, 26]. Три дополнительных вопроса о симптомах включали оценку изменения в выраженности болей, а также конфликтов на работе/в учебе и в семье.

Распространенность (в %) жалоб на нарушения сна на фоне других психических и соматических жалоб в ситуации пандемии.

Обработка данных проводилась в программе SPSS Statistics 23.0 и включала оценку надежности—согласованности связей и различий между группами (χ² Пирсона, t-критерий Стьюдента, дисперсионный анализ), корреляционный анализ и иерархический регрессионный анализ. Критическим уровнем значимости был выбран p<0,05. Во всех случаях дополнительно рассчитывались показатели величины статистического эффекта. Достоверность результатов обеспечивается использованием методик с установленными психометрическими характеристиками и апробированными ранее в ситуации пандемии, а также подбором статистических методов анализа.

Результаты

Оценки изменения эмоционального состояния, сна и бодрствования в период пандемии и самоизоляции

Как показано на рисунке, жалобы на эмоциональные нарушения за 3—4 нед самоизоляции относятся к наиболее распространенным; усиление различных эмоциональных трудностей отмечают у себя 30,5—35,9% респондентов. Жалобы на нарушения сна представлены в меньшей степени, но тем не менее характерны для 19,3—22,1% людей, тогда как жалобы на нарушения дневного функционирования встречаются у 25,1—30,5% выборки.

Для сравнения 18,3—24,6% указывают на усиление или появление за время пандемии болей разной локализации и нарастание конфликтов и трудностей, особенно на рабочем месте.

Интересно, что улучшение соматического и эмоционального состояния за 3—4 нед самоизоляции отмечают 13,8—25,1% респондентов, в частности 14,8—17,2% — говорят об улучшении дневного функционирования, 15,3—24,6% — об улучшении сна.

В дальнейшем статистическом анализе, направленном на выявление факторов эмоциональных и соматических жалоб при пандемии, используются перекодированные переменные, в которых улучшение или отсутствие изменений оценивается как 0 баллов, а ухудшение — как 1 балл.

На нарастание тревоги, беспокойства и страхов за время самоизоляции чаще жалуются женщины (45,4% женщин и 25,5% мужчин; χ²=8,81, p<0,01, Cramer’s V=0,21) и люди более старшего возраста по сравнению с более молодыми людьми (сравнивался возраст людей, предъявляющих и не предъявляющих соответствующие жалобы; по t-критерию Стьюдента, t= –3,56, p<0,01, d=0,53), тогда как гендерных различий в жалобах на нарушения сна, апатию, раздражительность, депрессивные переживания и нарастание конфликтов выявлено не было. Жалобы на боль, дневную сонливость, а также усталость и апатию более характерны для молодых респондентов (по t-критерию Стьюдента, t=1,99, p<0,05, d=0,34; t=2,74, p<0,01, d=0,44 и t=3,00, p<0,01, d=0,46 соответственно). В целом возраст оказался не связан с жалобами на аффективные симптомы и нарушения сна за время самоизоляции, но связан с меньшей выраженностью жалоб на нарушения дневного функционирования (по результатам корреляционного анализа, r= –0,22, p<0,01).

Не было выявлено различий ни по одной из жалоб за время пандемии в зависимости от необходимости ездить на работу, но жалобы на тревогу и страхи были более выражены у работающих людей, особенно если их профессиональная деятельность требовала очного присутствия (50,0% при очной работе, 40,4% при иной профессиональной деятельности, 35,7% у неработающих и 21,7% у студентов; по критерию χ² Пирсона, χ²=7,55, p<0,06, Cramer’s V=0,19). Жалобы на конфликты и трудности в работе/учебе за период пандемии были наиболее распространены у студентов и редко встречались у лиц, профессиональная деятельность которых требовала очного присутствия на рабочем месте (6,3% при очной работе, 21,2% при иной профессиональной деятельности, 21,4% у неработающих и 36,7% у студентов; по критерию χ² Пирсона, χ²=8,37, p<0,05, Cramer’s V=0,20). Тот же паттерн был характерен для жалоб на усталость и апатию, которые были наиболее характерны для студентов и наименее характерны для людей, профессиональная деятельность которых требовала выхода на работу (18,8% при очной работе, 22,2% при иной профессиональной деятельности, 32,1% у неработающих и 46,7% у студентов; по критерию χ² Пирсона, χ²=11,67, p<0,01, Cramer’s V=0,24). В целом жалобы на нарушения дневного функционирования наиболее выражены у студентов и наименее — у лиц, которым необходимо очно работать по профессиональной деятельности (по результатам дисперсионного анализа, F=3,48, p<0,05, η²=0,05), тогда как жалобы на нарушения сна и аффективные симптомы от особенностей профессиональной деятельности не зависели.

Жалобы на нарушения сна связаны с жалобами на нарушения дневного функционирования, но не настолько тесно, как этого можно было бы ожидать (r=0,28, p<0,01). Напротив, и жалобы на нарушения сна (r=0,33, p<0,01), и жалобы на нарушения дневного функционирования (r=0,41, p<0,01) за время самоизоляции тесно связаны с жалобами на аффективные нарушения. Жалобы на нарушения сна практически не связаны с жалобами на нарастание конфликтных ситуаций в семье или на работе/в учебе, но тесно связаны с жалобами на боль (r=0,43, p<0,01). Жалобы на нарушения дневного функционирования в средней степени связаны с жалобами на конфликты и боль (r=0,20—0,30, p<0,01).

Связь тревоги пандемии и защитных действий с жалобами на нарушения сна, функционирования и аффективные симптомы при пандемии COVID-19

С целью выявления связи тревоги пандемии с риском жалоб на нарушения сна, дневного функционирования и аффективных симптомов за время самоизоляции проводился пошаговый регрессионный анализ, независимыми переменными в котором выступали три типа тревоги (см. таблицу): тревога заражения, тревога негативных последствий пандемии и выраженность признаков дисфункциональной тревоги (ДТ), выраженность которой нарушает привычную деятельность. ДТ в начале самоизоляции выступала предиктором как жалоб на нарушения сна, так и жалоб на нарушения дневного функционирования. Соответственно предсказательной «силой» модели считается процент дисперсии в ответах людей о жалобах на нарушения сна и дневного функционирования, который удается объяснить (предсказать) на основе независимых переменных (предикторов). Увеличение процента объясняемой дисперсии после добавления в модель тревоги заражения и тревоги негативных последствий пандемии, если оно достигало значимости p<0,05, означало, что тревога улучшает предсказательную «силу» модели. В данном исследовании добавление в модель тревоги не приводило к ее улучшению.

Психологические факторы жалоб на нарушения сна, функционирования и аффективные симптомы: результаты пошагового регрессионного анализа

Примечание. * — p<0,05, ** — p<0,01. ¹ — β — стандартизованные коэффициенты регрессионного уравнения, ΔR² — изменение процента объясненной дисперсии зависимой переменной от предыдущего шага модели к следующему.

Напротив, жалобы на аффективные симптомы были связаны не только с ДТ, но и с тревогой заражения в начале пандемии, тогда как учет в модели тревоги негативных последствий пандемии не приводил к ее улучшению (т.е. увеличению процента предсказанной дисперсии по жалобам людей, который достиг уровня p<0,05).

Ни жалобы на нарушения сна, ни сонливость и апатия, ни жалобы на нарастание негативных эмоциональных переживаний не были связаны с защитными действиями в ситуации пандемии (r<0,11, p>0,10), соответственно защитные действия не включались в дальнейший статистический анализ.

Связь субъективного благополучия, отслеживания информации о COVID-19, совладания и автономии с жалобами на нарушения сна, функционирования и аффективные симптомы при пандемии

Второй шаг пошагового регрессионного анализа был посвящен проверке гипотезы о том, что субъективное благополучие в начальном периоде самоизоляции может характеризовать уязвимость респондентов к ситуации пандемии и потому выступать фактором риска жалоб на аффективные симптомы, нарушения сна и функционирования. Согласно результатам (см. таблицу), после статистического контроля (добавления в регрессионную модель) тревоги пандемии, удовлетворенность жизнью и позитивные эмоции оказались не связаны с жалобами, тогда как негативные эмоции выступают предиктором жалоб на аффективные симптомы и нарушения дневного функционирования, но не коррелируют с жалобами на нарушения сна. Другими словами, независимо от тревоги как реакции на пандемию, респонденты, которые в начале ситуации самоизоляции испытывали более выраженные негативные эмоции, были склонны к жалобам на аффективные симптомы и нарушения дневного функционирования через 3—4 нед.

На третьем шаге в модель добавлялось отслеживание информации о COVID-19, которое оказалось предиктором жалоб на нарушения сна, но не нарушения дневного функционирования, после статистического учета в модели тревоги пандемии.

Добавление в модель (четвертый шаг) стратегий совладания с пандемией привело к установлению лишь одного эффекта: люди, склонные к позитивной переоценке ситуации пандемии, реже жалуются на аффективные симптомы за период пандемии. Наконец, учет в модели индекса автономного функционирования показал, что подверженность контролю связана как с жалобами на нарушения сна, так и с жалобами на нарушение дневного функционирования, но не связана с жалобами на аффективные симптомы.

Обсуждение

Полученные нами данные распространенности жалоб на нарушения сна во время пандемии соответствуют тем исследованиям, которые применяли более строгие критерии оценки [2, 3, 6]. Так, жалобы на усиление или развитие нарушений сна предъявляли 19,3—22,1% респондентов, а жалобы на нарушения дневного функционирования — 25,1—30,5%, и обе группы жалоб часто сопутствуют жалобам на аффективные нарушения. Полученные в данном исследовании результаты позволяют указать на два важных уточнения.

Во-первых, вследствие онлайн-формата и отсутствия клинической диагностики в таких исследованиях неизвестно, имеют ли жалобы отношение к клиническому диагнозу инсомнии, хотя долгосрочная самоизоляция может быть сопряжена с риском ее развития и хронификации вследствие нарушения гигиены сна и бодрствования, режима дня [6].

Нарастание сонливости, усталости и апатии, опережающее по распространенности собственно жалобы на нарушения сна и не настолько сильно с ними связанное, как это можно было бы ожидать (r=0,28), может объясняется нарушением гигиены сна, спровоцированным изменением режима за время самоизоляции. Косвенно подтверждая это предположение, что согласуется и с другими данными [4], такие жалобы более распространены среди молодых людей и студентов, для которых нарушения гигиены сна с переходом на дистанционное обучение более ожидаемы, нежели для работающих людей (особенно тех, чья профессиональная деятельность требовала очного присутствия на рабочем месте). Кроме того, по нашим данным, жалобы на нарушения сна чаще оказываются коморбидны жалобам на боли (r=0,43), чем жалобам на аффективные симптомы (r=0,33) и нарушения дневного функционирования (r=0,28).

Во-вторых, 13,8—25,1% респондентов отмечают улучшение сна, дневного функционирования и эмоционального состояния за время пандемии. Иными словами, выводы об однозначно негативном эффекте пандемии и самоизоляции представляются неточными; правомернее обсуждать группы риска и факторы риска усиления и развития тех или иных жалоб и симптомов, а также психологические факторы-буферы, препятствующие этому развитию [13].

Психологические факторы жалоб на нарушения сна и дневного функционирования в ситуации пандемии. В начале режима самоизоляции доминирующее содержание тревоги определялось не риском заражения, а возможными негативными последствиями пандемии, в первую очередь экономическими [8]. В связи с этим интересен тот результат, что если статистически контролировались другие типы тревоги, то тревога негативных последствий пандемии не была предиктором жалоб на аффективные симптомы, нарушения сна или дневного функционирования через 3—4 нед. Ключевым предиктором нарушения сна и дневного функционирования является дисфункциональная выраженность тревоги (при любом ее содержании): т.е. нарушения сна, дневного функционирования и аффективные симптомы в ситуации пандемии отмечают люди, тревога которых мешала их привычным делам, нарушала обычный образ жизни. Следует отметить, что связь выраженности тревоги с жалобами на нарушения сна подтверждается и в других исследованиях [4—6], однако, насколько нам известно, в них не выделялся дисфункциональный уровень тревоги как отдельный феномен. С практической точки зрения это означает, что реалистичная, соответствующая ситуации тревога заражения и тревога негативных последствий не требует психологического вмешательства и не является однозначным фактором риска жалоб на нарушения сна. Жалобы на аффективные симптомы при пандемии оказались дополнительно связаны с тревогой заражения.

Вопреки предложенной гипотезе, следование режиму самоизоляции и защитные действия не определялось через 3—4 нед. Стратегии совладания со стрессом, связанным с пандемией, также не предсказывали жалоб на нарушения сна и дневного функционирования, хотя жалобы на аффективные симптомы были менее характерны для людей, склонных к позитивной переоценке ситуации пандемии. По всей видимости, выбор стратегий поведения в ситуации пандемии и способов совладания с тревогой и трудностями практически не связан с субъективным ухудшением эмоционального состояния и проблем со сном и бодрствованием. Этот результат косвенно согласуется с высказанным выше предположением о том, что многие жалобы при пандемии, в том числе жалобы на нарушения сна и бодрствования, не специфичны по отношению к пандемии. Чаще они являются следствием нарушения привычного режима, включая гигиену сна, общих дисфункциональных стратегий совладания и тревожности/депрессивности [6]. Другими словами, ситуация пандемии скорее актуализирует имеющиеся трудности саморегуляции или совладания с эмоциональным состоянием, чем действительно порождает какие-либо симптомы.

Заключение

Таким образом, многие жалобы на нарушения сна и дневного функционирования за период самоизоляции не являются проявлением инсомнии как клинически оформленного расстройства; чаще коморбидны жалобам на боли, чем жалобам на аффективные симптомы; более распространены среди молодых людей и студентов и зависят не столько от уровня и содержания тревоги, сколько от того, достигают ли тревожные переживания дисфункционального уровня, мешая повседневным делам человека. У каждого 6—7-го респондента отмечается улучшение сна и дневного функционирования на фоне самоизоляции. Независимо от тревоги в ситуации пандемии более частое отслеживание информации о COVID-19 связано с жалобами на нарушения сна, а общий отрицательный эмоциональный фон — с жалобами на нарушения дневного функционирования и аффективные симптомы. И жалобы на нарушения сна, и жалобы на нарушение дневного функционирования в ситуации пандемии более характерны для людей, склонных заставлять и контролировать себя ради внешних целей.

Исследование выполнено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, проект 20-013-00740 «Развитие и нарушения психологической системы регуляции сна и бодрствования: подход психологии телесности».

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.