Автор:
Оксана Санжарова
Альберт Эдельфельт. Луи Пастер в лаборатории, 1885 г., холст, масло, Музей Орсе, Париж
О неожиданном соревновании в Париже
Парижский художественный Салон 1886 года проходил вполне штатно – уже два года как основные смутьяны отселились на выставки Общества независимых художников и публику ожидало добротное, понятное и предсказуемое искусство. Впрочем, без некоторых сюрпризов не обошлось и на этот раз – к примеру, картина «Возвращение весны» вполне уважаемого Вильяма Бугеро была сочтена критиками чувственной до непристойности, а два художника разом выставили портреты одного человека, причем известного – микробиолога и химика Луи Пастера. Один из авторов был знаменит – светский портретист с пышным именем Леон Жозеф Флорантен Бонна, друг Дюма-сына и Виктора Гюго. Второго художника с не менее пышным именем – Альберта Густава Аристида Эдельфельта, шведа по рождению и финна по воспитанию, публика тоже знала, но чуть хуже – ведь он даже не был французом. Но, как ни странно, именно его Пастер был признан лучшим.
Отчего же так случилось и что мы знаем об этих мало кому сейчас известных живописцах?
***
«Луи Пастер и его внучка» был написан Леоном Бонна в привычном для художника стиле: массивную мужскую фигуру окутывал «рембрандтовский» золотисто-коричневый фон, с суровым лицом ученого и его темным сюртуком эффектно контрастировали нежное личико и бледно-голубой наряд внучки. Мрачный взгляд огромных глаз девочки (вероятно, изрядно измученной позированием) сообщал портрету странный «готический» привкус.
Леон Бонна. Портрет Луи Пастера с внучкой, 1886 г., холст, масло, Музей Пастера, Париж
Герой этой картины был, несомненно, человеком обеспеченным и уважаемым – об этом говорили костюм, красная розетка Почетного легиона в петлице, дорогая и продуманная одежда ребенка и то, что человека пишет сам Бонна, – но больше портрет не сообщал почти ничего. Судя по лицу, этот пожилой господин был решителен и умен, но мог оказаться кем угодно – добряком или злодеем, меценатом или скупцом, врачом, промышленником, писателем, путешественником…
Но будем честны – заказчики Бонна платили ему не за психологию – и платили хорошо. Сейчас его помнят в основном искусствоведы, но на излете XIX века один парижский острослов писал, что к позированию у Бонна надо готовиться как к посвящению в рыцарство – «постом, молитвами, всяческими лишениями, а когда вы полностью проникнетесь важностью предстоящего события, закажите себе наряд для портрета Бонна (существуют специальные модели). Заручитесь рекомендацией генерала, министра или посла и тогда, и только тогда, мсье Бонна согласится запечатлеть вас во весь рост, чопорным, сверкающим как хрусталь и освещенным сверху».
Сам художник, кстати, парижанином не был. Леон Бонна родился в 1833 году в Аквитании, граничащей с Испанией, в старинном городе Байонне, в семье книготорговца и до двадцати лет гораздо лучше знал Испанию, чем Францию. В начале своей карьеры он (как и большинство молодых художников) был готов крушить и ниспровергать приверженцев замшелого академизма, учился у испанского художника, копировал в Прадо работы старых мастеров и привнес в свою живопись смелый мазок Веласкеса и любимые Тицианом и Рембрандтом золотисто-коричневые и оливковые оттенки.
Леон Бонна. Автопортрет, 1855 г., холст, масло, Музей Орсе, Париж
Позже Бонна поучился во Франции и Италии, с успехом поработал в религиозной и исторической теме, съездил на Восток и отдал должное модному ориентализму – и наконец стал тем, кем стал – светским портретистом, блестяще соединяющим смелость кисти с благородным «землистым» колоритом и умением тонко льстить клиенту.
Леон Бонна. Портрет мадам Паска, актрисы, 1874 г., холст, масло, Лувр, Париж
Практически все свои портреты художник создавал по единой схеме (поэтому смотреть их в большом количестве довольно утомительно) – крупная фигура на размашисто написанном фоне, окружающем героя мягким золотисто-коричневым сиянием. Темные одежды мужчин скупо оживлены белыми воротничками, манжетами и бликами на пуговицах, часовых цепочках и орденах. Ткани, меха, кружево и драгоценности дам написаны с обманчиво небрежной виртуозностью. Лица переданы почти без лести – Бонна лишь чуть добавлял величавости, значимости, глянца… Детали интерьера в картину допускались лишь в случае острой необходимости – кресло, если портретируемый сидит, консоль, на которую он опирается. Свой однажды найденный стиль художник не менял десятилетиями – до самой смерти в 1905 году – и за свою долгую карьеру успешно превратился из новатора в изрядного консерватора.
Леон Бонна. Портрет князя Вячеслава Николаевича Тенишева, 1896 г., холст, масло, Эрмитаж
Любовь к сдержанной гамме, свободному мазку и испанской школе он старался передать и своим ученикам – а их у Бонна было немало. Один из них (его, кстати, звали Анри де Тулуз-Лотрек) писал родителям, что «величие Бонна не позволяет мне задавать вопросы». Бонна же находил его работы детскими по рисунку и диковатыми по колориту, что неудивительно – бывшие революционеры редко понимают новых.
Помимо этого, Бонна коллекционировал старое искусство и считался в нем экспертом – преклоняясь перед великими художниками прошлого признавал, что уступает им в мастерстве – но только им.
И вот с этим человеком – зрелым, признанным, харизматичным – пришлось конкурировать Альберту Эдельфельту – иностранцу, известному в основном историческими, религиозными и жанровыми картинами.
***
Альберт Эдельфельт был изрядно младше своего соперника – он родился в 1854 году. Его отец, Карл Эдельфельт, был архитектором, и для сына было естественно увлечься искусством.
Альберт Эдельфельт. Автопортрет, холст, масло
Как и Бонна, Эдельфельт не был верен одной художественной школе – он учился в Финляндии, Антверпене и Париже (сначала у соотечественника Адольфа фон Беккера, затем у знаменитого Жана-Леона Жерома, придавшего его технике должный «глянец»).
Альберт Эдельфельт. Портрет доктора Эмиля Ру, ассистента Пастера, 1896 г., холст, масло, Музей искусств города Турку
В двадцать три года он представил широкой публике свое первое большое историческое полотно – «Шведская королева Бланка Намурская поет своему маленькому сыну балладу». Картина была сначала показана на парижском Салоне 1877 года, а затем – в Петербурге. В следующем году он вновь выставил ее в Париже – на всемирной выставке, среди представителей «русского искусства» (ведь Финляндия была частью Российской империи), рядом с работами Шишкина, Саврасова, Куинджи, Верещагина.
Альберт Эдельфельт. Королева Бланка, 1877 г., холст, масло
В 1881 году за картину «Похороны ребенка» Эдельфельт стал академиком Петербургской Академии художеств, а позже – членом Стокгольмской и Копенгагенской Академий.
Альберт Эдельфельт. Портрет скульптора Вилле Вальгрена с женой, 1886 г., холст, пастель, Гетеборгский музей искусств, Швеция
Впрочем, как портретист он тоже был достаточно известен – и не только работами, но и знаменитыми клиентами – в 1881 году художник был представлен супруге царя Александра III, и вскоре Мария Федоровна заказала ему групповой портрет детей: шестилетней Ксении и трехлетнего Михаила. Эдельфельт много работал на семью царя, его живопись была монарху настолько симпатична, что в 1883 году двадцативосьмилетний художник стал кавалером ордена Св. Анны III степени «за деятельность на пользу русского искусства».
Альберт Эдельфельт. Портрет детей императора Александра III, 1882 г., холст, масло, частное собрание
Исходя из перечисленного, можно считать конкуренцию Бонна и Эдельфельта не внезапным столкновением признанного авторитета с удачливым новичком, а вежливым поединком мастеров сходных весовых категорий.
***
Так чем же отличалась работа Эдельфельта от работы Бонна?
Прежде всего, адресатом. Бонна – признанный мастер парадного портрета, всегда адресующий свою работу клиенту и кругу людей, вхожих в его дом. Им незачем объяснять, кого они видят на картине, достаточно лишь показать этого человека чуть более значимым, чуть более впечатляющим, чуть подправленным волшебной кистью. В таких картинах не нужен голый реализм, пересчитывающий окна и стулья в комнате, они не требуют передачи реального освещения, они – постановочный идеальный кадр в выдуманном пространстве.
В отличие от Бонна Эдельфельт, бывший прекрасным бытописателем, выбрал жанр «портрет в интерьере» – и в интерьере, несшем максимальную информацию. Так он, кстати, любил писать своих коллег-художников.
Своим адресатом он сделал широкую публику, которой сразу сообщают «внимание, перед вами ученый». Пастер написан в своей лаборатории – и не позирует на ее фоне, а работает, не удостаивая тех, кто смотрит на портрет, даже взглядом. Художник отвел миру, в котором живет ученый, демонстративно много места, отдав фигуре Пастера от силы четверть площади картины и выдвинув на передний план рабочий стол, заставленный поблескивающим лабораторным стеклом. В отличие от «фантазийного» света Бонна свет у Эдельфельта – понятный и реалистичный – приглушенный дневной свет из окна, серебристо-белый сквозь стекла, красновато-оранжевый сквозь полосатые шторы.
Технически работа Эдельфельта не выигрывала у виртуозного Бонна, но при этом была гораздо современнее, гораздо более отвечала моде на крепкий реализм и уход от элитарности – и потому победила.
«Пастер в лаборатории» принес художнику орден Почетного легиона. Картину перевели в гравюру, многократно тиражировали и даже выбрали для обложки первой биографии Пастера, а Эдельфельт написал еще изрядное количество интерьерных портретов.
Впрочем, из портрета работы Бонна тоже получаются отличные обложки – для художественной литературы, не имеющей никакого отношения к Пастеру (к примеру, для романа Джорджа Элиота «Сайлес Марнер»).
Но и биографам Пастера работа Бонна тоже пригодилась – фрагмент с головой ученого отлично подошел для портретных литографий – все-таки сходство художник передавал фотографически.
