Введение

Парентеральное питание — форма нутриционной поддержки путем введения питательных веществ (белков, липидов, углеводов), электролитов, микроэлементов, витаминов и воды — является широко используемым методом терапии, применяемым при многих заболеваниях у пациентов разного возраста как в стационаре, так и амбулаторно. Научную гипотезу о возможности полноценного питания пациентов, минуя желудок и кишечник, путем введения воды и нутриентов под кожу или в вену, разрабатывали в течение длительного времени, прежде чем она была успешно реализована. Это потребовало фундаментальных физиологических и смежных прорывных исследований в сочетании с технологическими инновациями. Большинство современников считают, что идея полного парентерального питания (ППП) стала обретать свои современные черты в 1930—1950 гг. [1], но окончательно сформировалась в самостоятельное направление клинической практики и стала одним из самых важных достижений в медицине (после вакцинации, анестезии, антисептики и антибиотиков) лишь в конце 1960-х гг. [2].

Действительно, первое доказательное подтверждение того, что ППП может обеспечить полноценную питательную поддержку для роста, развития и обмена веществ, было продемонстрировано лишь в 1966 г. [3]. Однако многие аспекты этой проблемы были впервые обозначены значительно раньше.

Цель работы — установить основные направления стихийно-эмпирического развития трансфузионной терапии XIX века и ее достижения, способствовавшие становлению современного парентерального питания.

Основы трансфузионной терапии стали формироваться в XIX веке. Однако первый шаг в этом направлении был сделан в 1656 г. C. Wren (1632—1723) в Оксфорде во время публичной демонстрации опытов по внутривенному введению питательных веществ, содержащих этиловый спирт. Ему удалось привести в состояние опьянения собаку введением в вены вина и пива (эля). «Самый значительный эксперимент, который я провел за последнее время, заключается в следующем: я ввел вино в кровь живой собаки через вену в больших количествах, пока не довел ее до состояния сильного опьянения, но вскоре она потеряла сознание» [4]. В результате был открыт новый практичный доступ, открывший широкие возможности для вмешательства в среду живого организма.

Второй эксперимент, оказавший решающее влияние на все последующие опыты, по нашему мнению, поставил W. Courten из Монпелье (Франция), который в 1712 г. ввел в вены собаки новый пищевой продукт — оливковое масло в дозе 1 г/кг. Животное умерло через несколько часов после операции с симптомами дыхательной недостаточности, вызванной, скорее всего, жировой эмболией сосудов легких. Аналогичные опыты со слабыми растворами уксуса и солей не вызывали у подопытных животных тяжелых последствий [5].

Таким образом, уже в то время было установлено, что жировые вещества вводить в вену в неизменном, натуральном виде смертельно опасно. С этой целью они, по-видимому, нуждаются в специальной подготовке или модификации для успешной переносимости внутривенного введения.

Другой энергоемкий продукт, углеводы, начал изучать C. Bernard (1813—1878), который в 1843 г. продемонстрировал, что дисахарид сахароза при внутривенном введении быстро выводится с мочой, в то время как моносахарид глюкоза — нет. Поскольку виноградный сахар исчез из крови, ученый пришел к выводу, что тот подвергся метаболизму. В результате им была доказана важность глюкозы для обмена веществ в целом. В 1859 г. им было введено в медицину одно из основополагающих понятий — «внутренняя среда» [6]. В течение следующих двух десятилетий C. Bernard с разной степенью успеха вводил кроликам в вену раствор яичного белка, молоко и другие питательные вещества [7]. Совершенно очевидно, что целью этих экспериментов было изучение прежде всего физиологических законов, но не особое, с медицинской целью, введение пищи. Тем не менее выявленные им закономерности стали базовыми постулатами в дальнейшем процессе становления трансфузионной терапии.

Многочисленные попытки введения молока в вены обескровленных собак и ягнят в XVII—XVIII вв., например Lower (1665), Kings (1667 и 1683), Muralto (1677), Queye (1735), Rosa (1783), имели общие особенности. Домашних животных пытались реанимировать, вводя этот пищевой продукт как кровезаменитель, но не в качестве нутриента [8]. Несмотря на то что все эти попытки закончились мучительной смертью подопытных, в начале XIX века H. Ancell и A.-F. Donne повторили эти острые эксперименты с той же целью и в той же форме [9, 10]. Следует отметить поразительное упорство, с которым врачи вплоть до второй половины XX века будут обращаться к естественному природному творению — молоку и его введению в кровеносное русло с целью лечения людей.

Клиническая трансфузионная терапия в XIX веке прочно опиралась на эксперименты предшественников и получила развитие в трех основных направлениях: гемотрансфузия, внутривенное переливание водных растворов солей и глюкозы, а также парентеральное введение комбинированного продукта — натурального молока (т.е. природной эмульсии капелек жира, взвеси белков и раствора молочного сахара). Эти искания развивались неравномерно, сменяя друг друга в качестве лидера новомодной тенденции и сталкивались с неспецифическими и особенными препятствиями, характерными для каждого продукта. В конечном счете они нашли отражение и в общем количестве проведенных исследований, и в итоговой оценке достигнутых результатов. Кроме того, в конце XIX века началась разработка альтернативных путей введения питательных веществ, наиболее перспективным из которых казалось введение под кожу. Однако данный способ не получил самостоятельного долговременного развития из-за его непереносимости больными.

Началом современной эры трансфузионной медицины считают первое сообщение о переливании крови от человека к человеку, которое J. Blundell представил Лондонскому медико-хирургическому обществу 22 декабря 1818 г. Протокол операции с комментариями автора был опубликован в 1819 г. под названием «Некоторые сведения о случае упорной рвоты, при котором была предпринята попытка продлить жизнь путем введения крови в вены» [11]. В статье описано, как J. Blundell сделал переливание крови 40-летнему больному Brazier с четырехмесячным анамнезом прогрессирующего стеноза выходного отдела желудка, обусловленного «скиррозной опухолью привратника», в крайней степени алиментарного истощения. Любой прием жидкой пищи провоцировал у него рвоту едой. Когда J. Blundell впервые увидел пациента, тот был уже при смерти. С помощью шприца больному было перелито в общей сложности примерно 14 унций крови (около 400 мл) в несколько приемов от нескольких доноров с интервалом в пять минут. После переливания крови у больного наступило поразившее всех присутствующих временное улучшение общего самочувствия (на короткое время вернулись сознание и речь), но, как и следовало ожидать в таких обстоятельствах, через несколько часов мужчина снова впал в кому и умер спустя 56 ч.

Очевидно, что врач не питал никаких иллюзий в отношении прогноза своего пациента, но предпринял отчаянный шаг в надежде хотя бы немного продлить его жизнь. По-видимому, именно эта история болезни послужила для него толчком к рождению идеи использования гемотрансфузии для питания особых больных. В подтверждение своей гипотезы в 1819 г J. Blundell впервые представил экспериментальные доказательства того, что перелитая кровь может нести нутритивную функцию: «В течение целых трех недель я кормил собаку простым переливанием крови в наружную яремную вену. Общее количество, введенное в течение этого периода, составило восемьдесят четыре унции, что составляет в среднем около четырех унций в день; и в течение всего этого времени животному не разрешалось глотать ничего, кроме воды, и оно никогда не проявляло заметного желания получать твердую пищу. В течение первых одиннадцати дней кровь вводили шприцем, но в течение оставшегося срока она поступала непосредственно из артерии собаки-донора с помощью трубки... К концу этого периода я обнаружил, что собака, которая весила двадцать шесть фунтов две унции в начале эксперимента, потеряла семь фунтов две унции своего веса» [12]. Его вывод гласил: «Я думаю, не может быть никаких сомнений в том, что эта собака действительно питалась кровью, которой ее снабжали».

Таким образом, он воспринимал перелитую кровь как эквивалент питания, а переливание — как способ лечения, который может облегчить состояние голодающих или неспособных принимать пищу больных [13]. J. Blundell без колебаний категорично обозначил свою процедуру «методом питания путем переливания», что привело его к формулировке безапелляционного постулата: «Небольшого количества крови достаточно для поддержания организма в состоянии заторможенной жизни». Он отдавал себе отчет в том, что перелитая им кровь не восполняла весь потерянный объем в количественном отношении, но оказывала, по его мнению, «трофический» эффект, активизируя организм. Такая концепция гемотрансфузии в целом вписывалась в галенические представления его современников о «гуморах».

Первые наблюдения за пациентами после переливания крови обнажили характерные для этой операции опасности и осложнения. Среди прочих последствий гемотрансфузий (по всей видимости, проводимых в нестерильных условиях) J. Blundell регулярно регистрировал появление тромбофлебита конечностей. Для профилактики и лечения воспаления вен он обычно наносил мази на кожу как донора, так и реципиента [14]. При аутопсии он детально описывал характер и степень выраженности воспалительных изменений в стенке вены в зоне флеботомии или венепункции периферической вены, которые усугублялись при повторных процедурах. Кроме того, стало ясно, какую опасность для жизни больных при переливании представляет воздушная эмболия, степень которой пропорциональна объему вливаемой крови. На этом основании было рекомендовано ограничить количество переливаемой крови объемом «не более 16 унций» [15]. Для сохранения герметичности инструментов для переливания крови и предупреждения тромбообразования в трансфузионной системе было предложено множество различных приборов, например «импеллер», представлявший собой воронку, совмещенную с насосом, и «гравитатор», где движущей силой для подачи крови в вену пациента служила сила тяжести [14]. Другой вариацией аппаратов являлась приемная колба-контейнер с резиновыми насосами и рубашкой с теплой водой [16]. Употребление новых материалов при изготовлении этих приспособлений (стекло, металл, каучук) не изменило принципа их работы, поэтому методики введения жидкостей в кровеносное русло претерпели мало изменений в течение XIX в. Более того, никто из авторов не делал акцента на необходимости обеззараживания систем перед переливанием.

Таким образом, J. Blundell показал, что потребление пищи может быть заменено регулярными инфузиями цельной крови. Другими словами, что организм больного может долгое время обходиться без привычной еды, получая жизненные стимулы непосредственно из крови. Несмотря на сомнительность такого рода «доказательств», идея о том, что переливание крови очень полезно, стала широко распространяться, а понятие «питательная функция крови» постепенно поменяло коннотацию от античной (кровь сама по себе — пища) к современной формулировке (кровь — носитель нутритивных элементов).

По мере накопления опыта переливания крови крепла надежда, что гемотрансфузия сможет стать физиологическим эквивалентом питания организма. Так, В.Б. Сутугин в 1865 г. высказал идею о целесообразности повторных переливаний крови «при значительном истощении вследствие обильного нагноения» [17]. Н.И. Студенский в 1874 г. писал: «Переливание крови может получить обширное применение между теми больными, которые, будучи истощены... принуждены еще выдержать какую-нибудь серьезную операцию со всеми ее тяжелыми последствиями» [18]. Эту же позицию разделял Г.Г. Прозоров, который в 1872 г. советовал при переливании крови с целью «питать организм... брать кровь от крепкого человека спустя несколько часов после обеда» [19]. С.П. Коломнин в это время активно практиковал переливание крови «для укрепления сил истощенных больных», однако в целом для клинической медицины XIX века подобные замыслы оставались невоплощенными намерениями [20].

Новый этап развития эта проблема получила только в более поздних исследованиях, начала XX века, посвященных изучению влияния инфузий «сытой» крови на алиментарные дистрофии, и окончательно оформилась в работах И.П. Чукичева, описавшего физиологическое действие «голодной» и «сытой» крови. Так, кровь голодного животного, введенная сытой собаке, вызывает у нее мощные «тощиковые» сокращения желудка и активацию пищедобывающего поведения. Кровь же сытой собаки таким свойством не обладает, более того, она может прекратить влечение к пище голодного животного, уменьшить сокращения желудка и вызвать его расслабление [21].

Нутритивная поддержка как показание к операции переливания крови на протяжении XIX века варьировала у отдельных авторов с частотой от 5% до 10% среди всех выполненных ими гемотрансфузий. Например, в обзорной работе Л.С. Шайкевича 1876 г. из 527 наблюдений 37 (7%) связаны с алиментарным истощением вследствие «ослабления пищеварения» по тем или иным причинам (рак желудка, катар желудка и кишечника, физическое или психосоматическое неприятие пищи, неукротимая рвота и др.) [22]. В общей сложности в XIX веке мы нашли описание 833 случаев гемотрансфузии, из которых 53 (6,4%) случая можно расценить как замену отсутствующего или недостаточного питания.

Другим направлением трансфузионной терапии XIX века стала регидратация с введением растворов глюкозы и солей. Впервые парентеральное лечение изотонической гиповолемии путем внутривенной инфузии солевого раствора предложили в 1831 г. российские ученые — доктор F. Jähnichen и химик R. Hermann. F. Jähnichen впервые в мире ввел в вену воду с растворенными в ней крупинками безводной уксусной кислоты для лечения прогрессирующей дегидратации организма по поводу азиатской холеры. «У Dr. Jähnichen была только одна возможность попробовать сделать инфузию в подкожную вену женщины, которая болела холерой и агонизировала более двадцати четырех часов. Кроме того, он не смог ввести в вену больной более шести унций воды. Это привело к появлению пульса на лучевой артерии на пятнадцать минут, но это отсрочило смерть только на два часа» [23]. Поскольку исследования R. Hermann показали, что непосредственной причиной смерти [при холере — примеч. авт.] является сгущение крови, пациентке с клиникой холерного алгида вместо стандартного в таких случаях кровопускания, назначения слабительных и рвотных провели операцию внутривенного введения жидкости, «без которой она не могла жить» [24]. Такое лечение получило популярность во время эпидемии холеры в Англии 1831—1832 гг. благодаря самоотверженной работе W.B. O’Shaughnessy и T. Latta [25—28].

Однако препараты растворов солей в терапии холеры в начале XIX века не получили всеобщего признания и широкого распространения из-за безуспешности лечения 70—80% больных [29]. Среди возможных причин следует назвать малые по продолжительности сроки лечения и незначительные объемы болюсно вводимой жидкости. Кроме того, используемые смеси наверняка были нестерильны, имели признаки химического загрязнения, а их осмолярность была критически низкой, что провоцировало разрушение эритроцитов. Следовательно, увеличение объема вводимой жидкости повышало риск инфекционного заражения, развития пирогенных реакций, гемолиза и смерти больных.

У большинства пациентов диагностировали «очень сильный озноб вскоре после инъекции раствора соли» [30], «который длится от пятнадцати до двадцати минут» [31]. Появившись однажды, озноб возобновлялся снова и снова. Кроме того, при аутопсии в камерах сердца часто присутствовали достоверные признаки смерти от воздушной эмболии — пузырьки воздуха, появление которых было следствием технического несовершенства данной процедуры [32].

Тем не менее через 50 лет, во второй половине XIX века, поднялась вторая волна интереса к парентеральному введению растворов солей, что сопровождалось одновременным расширением показаний к терапии. Помимо целевой регидратации при диарее на фоне инфекционных заболеваний стали чаще упоминать противошоковый эффект при кровотечениях и острых анемиях. Была экспериментально подтверждена необходимость введения воды и микроэлементов при длительной недостаточности питания у ослабленных больных. Примечательно, что впервые термин «физиологический раствор» использовали в 1888 г. именно при лечении тяжелого алиментарного истощения. Больной опухолевым стенозом привратника более месяца страдал от рвоты, голода и жажды. Ему назначили вливание раствора, «содержавшего 3 драхмы хлорида натрия, 18 скрупул хлористого калия, 9 скрупул фосфата натрия и 60 скрупул бикарбоната натрия в 3 пинтах дистиллированной воды». Повторные инфузии привели к дальнейшему улучшению самочувствия больного. Лечащий врач считал, что «успех переливания физиологического раствора для восполнения потерянной воды и солей крови был более стабильным, чем при холере, при которой присутствует яд, или при кровотечениях и анемии, когда одновременно не хватает еще и клеток крови...» [33]. Эта и множество последующих подобных ей процедур послужили вероятным основанием для формирования доктрины эффективного использования внутривенного доступа для восполнения острого или хронического дефицита воды и электролитов.

Мы нашли описание 1112 наблюдений переливаний растворов солей разного состава, относящихся к периоду XIX века. В общей сложности мы обнаружили несколько десятков вариантов прописи, причем, как правило, каждый медик считал за правило внести свои существенные поправки в уже существующие рецепты. Чаще всего такие препараты включали хлористый натрий, карбонат натрия, хлористый калий, сульфат натрия, бикарбонат натрия, фосфат натрия, раствор едкого калия, гидроксид натрия, лактат натрия, углекислый калий с добавлением глюкозы, этилового спирта в различных пропорциях и соотношениях, растворенные в дистиллированной воде.

Мы установили, что острый и хронический дефицит воды и минеральных компонентов крови служил показанием к внутривенным вливаниям этих веществ в 1056 (95%) наблюдениях.

Раствор глюкозы вводили в вену не только как вспомогательный дополнительный компонент в сочетании с основным набором различных солей, но и в изолированном виде. В 1887 г. немецкий хирург A.S. Landerer в статье «Трансфузия и инфузия» описал кратковременный благоприятный эффект введения трехпроцентного раствора глюкозы у больного тяжелым геморрагическим шоком. При этом автор дополнительно отметил очевидную пищевую ценность раствора виноградного сахара, введенного внутривенно, и подчеркнул, что именно «глюкоза может служить частью режима искусственного питания» [34].

В поисках решения, которое оказало бы продолжительное эффективное влияние на кровообращение, A.S. Landerer в дальнейшем предложил вводить растворы соли с добавлением глюкозы, предполагая следующие преимущества: «Благодаря высокому эндоосмотическому эффекту плазма, содержащая сахар, выводит тканевую жидкость в кровь. Таким образом, с помощью сахаросодержащих растворов ее можно сохранить и увеличить» [35].

В 1896 г. A. Beidl и R. Kraus вводили людям внутривенно по 200—300 мл 10% раствора глюкозы без последующей глюкозурии, но диагностировали тяжелую постинфузионную лихорадку [36]. Следует подчеркнуть, что в работах XIX века часто сообщали о типичной гипертермии после введения как глюкозы, так и солевых растворов. Считалось, что эта реакция организма, которую обозначали особыми терминами — «глюкозная лихорадка» и «солевая лихорадка», нефизиологична и является закономерным ответом на введение различных трансфузионных сред [37—39]. Целевое сочетанное (внутривенное и подкожное) введение раствора глюкозы исключительно для нутритивной поддержки больного в послеоперационном периоде предпринял W. Kausch в начале ХХ века [40].

Третьим направлением развития трансфузионной терапии в XIX века стало использование молока в качестве медицинского препарата для внутривенного введения. Теоретическим обоснованием возможности осуществления такой процедуры было учение о происхождении молока и крови в результате превращения хилуса, а также близость органолептических свойств и химического состава этих биологических жидкостей [41]. «Молоко, хотя и уступает по химическому составу крови, больше похоже на хилус — материал, из которого природа создает кровь, чем на любую другую жидкость» [42], — считали врачи.

Первое в мире переливание молока с лечебной целью провели 10 июля 1854 г. в Торонто (Канада) J. Bovell и E. Hodder. В эксперимент первоначально были включены семь больных холерой в крайне тяжелом состоянии. Первый пациент, 40-летний мужчина, благоприятно отреагировал на внутривенную инъекцию 12 унций коровьего молока: «…Через несколько секунд отчетливо прощупался пульс... почти одновременно глаза и... легкие отреагировали на прилив жизненных сил, который теперь устремился к ним... голос, который раньше был потусторонним, стал чистым...» [43]. Несмотря на то что вскоре после вливания пять из семи первых больных скончались, интерес к переливанию молока среди практикующих врачей Северной Америки сохранялся.

Очередная волна применения лактотрансфузии пришлась на 1873 г., когда J. Howe из Нью-Йорка использовал ее в лечении больного генерализованным туберкулезом в связи с широкой распространенностью этого смертельно опасного заболевания и отсутствием иных эффективных средств его лечения, кроме переливания крови. Вливания молока считали более безопасным, чем натуральной крови, поскольку оно «способствовало мобилизации собственных сил организма, ускоренному образованию эритроцитов и … увеличивало содержание кислорода в крови» [44].

Постепенно расширился перечень стран, вовлеченных в инновацию, от медицинских учреждений США и Канады до Индии, Ирландии, Англии. Самым активным проповедником переливания молока в Европе был A. Meldon из Дублина, который к 1890 г. имел, вероятно, самый большой личный опыт лактотрансфузий в мире — 32 операции [45].

Изменился и спектр показаний к этой процедуре. Место холеры и туберкулеза заняли инфузии для замены крови после кровотечений, «общая слабость после перенесенного брюшного тифа», а также алиментарное истощение, когда главной целью вливаний стало «восстановление питательной функции крови». Считалось, что внутривенное введение молока в сравнении с гемотрансфузией, во-первых, избавляло врачей от проблем с поиском донора; во-вторых, технически «значительно проще, чем переливание крови»; от врача не требовалось дополнительных навыков — «любой, кто хоть немного знаком с хирургическими манипуляциями, может практиковать их, не опасаясь больших трудностей или неудачи» [46]. Для этого чаще всего использовали молоко коров, коз, овец, женское молоко, введенное кипяченым или сырым. Рекомендованная разовая доза молока после выявления прямой зависимости между введенным объемом и выраженностью побочных реакций составляла обычно от 1,5 до 8 унций (примерно от 40 до 400 мл), но не более. В публикациях XIX века мы нашли упоминание о 77 операциях у 55 больных (причем в 15 случаях врачи упомянули о смерти своих пациентов). По описаниям лечащих врачей, у 45 из 55 (82%) больных на фоне основного заболевания была тяжелая алиментарная дистрофия. К началу 1880-х гг. интерес к лактотрансфузиям практически полностью угас. Причиной этого стали негативные оценки данного метода в научных публикациях, появление которых было обусловлено неоправдавшимися надеждами на благоприятный клинический эффект и высокой частотой анафилаксии. Несмотря на пагубный опыт таких операций, они создали условия для выделения ППП в самостоятельное направление трансфузиологии. Удивительно, но рекомендации по внутривенному введению цельного молока время от времени появлялись и в XX веке, в том числе в 1920—1960 гг. [47].

Тупиковым направлением становления трансфузионной терапии была попытка обеспечить организм питательными веществами с помощью подкожных вливаний. В 1869 г. A. Menzel и H. Perco вводили собакам подкожно растительный жир и молоко, демонстрируя практически полное их всасывание в течение 24—48 ч без возникновения признаков воспаления. На этом основании они заявляли данные варианты высококалорийной пищи в качестве нутриентов, введение которых парентерально не приводит к каким-либо существенным побочным эффектам [48]. В дальнейшем эти исследователи субдермально ввели небольшую порцию соевого масла истощенному пациенту с болезнью Потта (туберкулезным спондилитом). Интенсивная продолжительная боль, возникшая в месте инъекции, послужила основанием к прекращению эксперимента.

В 1875 г. Krug кормил больного, страдавшего нервной анорексией, подкожными инъекциями растительного масла и белкового экстракта [49]. J.T. Whittaker использовал в качестве питательных веществ разные продукты, включающие молоко, насыщенный говяжий бульон и рыбий жир для лечения пациентов с тем же заболеванием [50]. Pick вводил подкожно растительный жир больным чахоткой [51], а F.M. Caird — стерильное оливковое масло по 3—4 унции подкожно и внутримышечно периоперационно в течение недели для дополнительного питания пациенту с гастростомой [52]. По-видимому, либо сами пациенты не могли из-за тяжести состояния полноценно изложить врачу свое мнение об эффективности данного лечения, либо оно не принималась во внимание специалистами.

Такой путь введения компонентов питания больных окончательно потерпел неудачу после того, как P. Friedrich убедился в непереносимости подкожного введения как пептона, так и других пищевых веществ — растительного жира, раствора глюкозы и солей из-за нестерпимой боли в месте инфузии [53]. Стало очевидно, что незначительные дозы вводимых под кожу препаратов, содержащих белки, жиры и углеводы, не обеспечивают минимальных потребностей больного, а увеличение вводимой порции сопряжено с проблемой непереносимости такой процедуры пациентами.

Заключение

В XIX веке был получен значительный по объему стихийно-эмпирический опыт внутривенного введения крови, растворов соли и глюкозы, а также цельного молока с лечебной целью у больных, в том числе хирургического профиля, для поддержания жизни и питания больного. Репрезентация результатов, полученных в ходе клинических и лабораторных экспериментов того времени, не соответствует современным требованиям доказательной медицины. Отличительной особенностью анализа статистических данных XIX века является их фрагментарность, неоднородность и отсутствие полноценной научной теоретической базы. ППП не может быть признано достижением клинической и экспериментальной хирургии XIX века, однако в ходе многочисленных исследований были обозначены некие «красные линии» в этой области знаний, приближение к которым опасно для жизни больного. Совершенные врачами прошлого ошибки, выявленные при проведении трансфузионной терапии опасности и описанные осложнения позволили очертить круг основных задач, которые предстояло решить в ХХ веке. К ним следует отнести: поддержание требований асептики и антисептики на всех этапах создания и внутривенного введения рабочего раствора нутриентов; обеспечение условий для эффективного, длительного и безопасного доступа в вены больного; замену простых изотонических («физиологических») монокомпонентных растворов для парентерального введения концентрированными энергоемкими многокомпонентными; определение параметров и критериев адекватного метаболического ухода за больным. Эти тренды в значительной степени предопределили направления научных исследований в XX веке.

Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.