Доменикос Теотокопулос, критянин

Он же Эль Греко

Медицины Эль Греко касается разве что как художник, которому постоянно пытаются приписать болезнь глаз (астигматизм и близорукость). На эту мысль офтальмологов натолкнула манера художника изображать продолговатые фигуры. Как бы там ни было, был ли стиль результатом дефекта зрения или нет, прекрасных мужчин и женщин, которые украсят наш номер, у Эль Греко предостаточно.

***

Мрачные и одновременно странно сияющие краски, узкие фигуры, оплывающие складками одежд, словно тающие свечи – воском, тонкие бледные лица с огромными глазами, длиннопалые кисти рук… Этого художника узнаешь издалека в зале любого музея – уроженец Крита грек Доменикос Теотокопулос, прозванный Эль Греко, не испанец, создавший самое характерное испанское искусство.

Удлиненные пропорции его героев были бы уместны у скульптур готических соборов, страстная и обманчиво наивная работа со светом – в византийских фресках и иконах, размашистый мазок и декоративный подход к колориту – в живописи XIX–XX веков, но Эль Греко удалось приучить к своему странному стилю консервативных испанцев, едва расставшихся со средневековьем.

В начале XX века художник и искусствовед Александр Бенуа писал о нем так: «К сожалению, несмотря на напряженное внимание, с которым изучается в наши дни и творение, и личность Греко, мы до сих пор знаем о нем весьма мало. Так, даже не установлен в точности ни год его рождения, ни то место на Крите, откуда он родом». И с тех пор в наших знаниях об Эль Греко никакого особого прорыва не случилось.

Хотя о дате рождения биографы почти договорились и решили, что Доменикос появился на свет 01 октября 1541 года, возможно, в городе Кандии (ныне Ираклион) – хотя венецианцы и турки называли Кандия весь остров Крит – в семье купца и сборщика налогов Георгиса Теотокопулоса. Еще мы знаем, что после смерти отца за ним присматривал старший брат Манулос, и что в 1563 году 22-летний Доменикос упоминается в документах как «мастер» – но не знаем, в мастерской какого иконописца он обучался.

Не знаем мы точно и его вероисповедание. Вероятно, воспитан он был в греческом православии, но со временем перешел в католицизм (во всяком случае в завещании он назовет себя «добрым католиком»).

От его работ критского периода осталось совсем немного, но точно известно, что в декабре 1566 года художник испросил у венецианских властей (Крит в тот момент относился к венецианским колониям) разрешения продать на аукционе «икону с изображением Страстей Христовых» – и выручил за нее 70 золотых дукатов (стоимость работы Тициана того же периода).

Доменикос Теотокопулос. Св. Лука пишет Богородицу, до 1567 г. (критский период), дерево, золото, темпера

***

Год спустя молодой художник покинул родину и отправился в Венецию – вероятно, вслед за переехавшим туда старшим братом. В этот момент в городе разом творили Тинторетто, Веронезе, Бассано и главное – бесконечно старый и столь же бесконечно великий Тициан.

Предполагается, что именно к нему поступил в ученики Доменикос, хотя знаем мы об этом лишь из письма миниатюриста Джулио Кловио. Тот, рекомендуя Теотокопулуса кардиналу Фарнезе, назвал его «последователем Тициана», что могло говорить как об учебе, так и о подражании. А даже если Тициан и согласился принять критянина в свою мастерскую, неведомо, сколько он в ней продержался – известно, что Паоло Кальяри, получившего прозвище «Тинторетто», вспыльчивый старик выставил, не потерпев и двух недель. Но в Венеции можно было учиться у Тициана и не поступая к нему в мастерскую – город был переполнен его работами – от ранних, подобных яркой и мажорной, хотя уже пострадавшей от свечной копоти и городской сырости «Ассунты», до поздних, написанных словно совершенно другим человеком.

В первых венецианских работах Эль Греко еще очень много от иконописи – наивность рисунка, условные пропорции, графичность складок, пристрастие к золотисто-красной гамме, неуклюжая перспектива – и все же в этих несовершенных вещах присутствует странное очарование.

Эль Греко. «Христос изгоняет торгующих из храма», 1570 г., холст, масло, Институт искусств в Миннеаполисе, в правом нижнем углу картины – портреты Тициана, Микеланджело, Джулио Кловио

Его мастерство растет с невероятной скоростью – в 1570 году он напишет портрет своего друга, художника Кловио, – и эта работа совершенно несхожа с парсунами, какие обычно писали переучившиеся иконописцы. Это крепкая работа несомненной венецианской школы, напоминающая колоритом и свободным несглаженным мазком как Тициана, так и Тинторетто или Якопо Бассано (впрочем, оба этих художника все равно писали сходно с Тицианом).

Эль Греко. «Портрет Джулио Кловио», ок. 1570 г., холст, масло, музей Каподимонте, Неаполь

Благодаря протекции Кловио Эль Греко (хотя итальянцы тогда звали его Иль Греко), перебравшийся около 1570 года в Рим, поступит на службу к большому ценителю искусства кардиналу Алессандро Фарнезе. Поначалу жизнь у Фарнезе складывалась неплохо – художник подружился с библиотекарем кардинала Фульвио Орсини, который даже собрал небольшую коллекцию его работ. Впрочем, в 1572 году Эль Греко был изгнан из палаццо Фарнезе дворецким кардинала (точные причины изгнания неизвестны до сих пор) и вскоре открыл в Риме собственную мастерскую.

***

Говоря о «римских» временах Эль Греко, биографы обычно упоминают «огромное впечатление, произведенное на него фресками Микеланджело» – и тут же гасят пафос этой фразы собственной репликой художника о «Страшном суде» Микеланджело: «Если бы эта фреска была сброшена на землю, я смог бы сделать другую, более благопристойную».

Эль Греко. «Благовещение», 1575 г., холст, масло, музей Тиссена-Борнемисы

Сказать так в Риме о «божественном Буонарроти» было поступком неосторожным, поэтому не стоит удивляться, что больших заказов за пять лет в «вечном городе» Эль Греко не получил и принялся искать место, где бы его талант оценили.

Эль Греко. «Мария Магдалина», 1576–1578 гг., холст, масло, Музей изящных искусств, Бухарест

Выбор пал на Испанию – Филипп II, постоянный заказчик Тициана, обустраивал Мадрид, назначенный новой столицей, и отчаянно нуждался в художниках. Для работы на испанского монарха было приглашено множество итальянских мастеров средней руки и даже несколько «звезд», в частности, Тинторетто и Веронезе (оба от этой чести отказались).

Джулио Кловио и Фульвио Орсини свели художника с нужными людьми – гуманистом Бенито Ариасом Монтана – доверенным лицом короля, священником и математиком Педро Чаконом и Луисом де Кастилья (по официальной версии – братом, а по слухам, внебрачным сыном настоятеля толедского собора), и в 1576 году Эль Греко прибыл в Мадрид.

Впрочем, поработать на самого Филиппа Эль Греко почти не довелось – королю понравилось мистическое «Поклонение имени Иисуса», написанное вскоре после прибытия художника в Испанию, но заказанное позже «Мученичество святого Маврикия» показалось «негодным для молитвы», что, возможно, и к лучшему.

Эль Греко. «Мученичество св. Маврикия», холст, масло, 1580–1582 гг., собрание Эскориала, Мадрид

***

Местом, где оценят все, что создаст Эль Греко, станет Толедо – город провинциальный, старый, гордый, не имеющий собственной школы живописи.

Эль Греко. «Вид Толедо», 1596–1600 гг., холст, масло, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Первый заказ – цикл картин для украшения церкви Санто-Доминго-эль-Антигуо – ему помог получить знакомый еще по Риму Луис де Кастилья. Среди них – «Вознесение Девы Марии», еще очень близкое к венецианским учителям Эль Греко.

Влияние венецианцев – особенно Тинторетто – заметно и в «Троице», написанной для этого же храма. В ней в целом ощущается множество влияний – белые светоносные блики напоминают об иконах, изломанное тело Христа – о гравюрах Дюрера, лепка форм и почти барочная патетика – о фресках Микеланджело, но все в целом – уже узнаваемый, сложившийся, стопроцентный Эль Греко – страстный, светоносный и завораживающий.

Эль Греко еще работал над картинами для Санто-Доминго-эль-Антигуо, когда получил заказ на картину для Кафедрального собора Толедо.

«Эсполио» (ограбление) – сцена совлечения с Христа одежд – разом показала толедцам, какого художника они заполучили.

Эль Греко. «Эксполио» (совлечение одежд), 1577–1579 гг., холст, масло, Толедский собор, Толедо

Во-первых, образованного – когда композиция картины вызвала у капитула собора возражения теологического характера, Эль Греко переиграл церковников на их же поле, показав лучшее знание богословской литературы.

Во-вторых, упорного – когда собор решил сильно снизить запрошенную цену, Эль Греко привлек экспертов со стороны и довел дело до суда.

В-третьих, успешного – «Эсполио» была сочтена картиной настолько великолепной, что впоследствии Эль Греко пришлось копировать ее 17 раз.

С заказчиками он будет судиться еще не раз – не столько из-за жадности, сколько из-за гордости – все-таки у него была венецианская выучка, а тамошние художники знали себе цену.

Он навсегда останется в Толедо – и толедцы примут этого чужака в свой мир и привыкнут восхищаться «своим Греком», его образованностью, его упрямой гордостью, его расточительностью, его сумрачно-яркими алтарями и строгими портретами.

Эль Греко. «Рыцарь с рукой на груди», ок. 1580 г., холст, масло, Прадо, Мадрид

В бывшем еврейском квартале Толедо, в части обветшалого дворца, арендованного у герцога Эскалона, он устроит мастерскую, которая в лучшие годы будет производить бесконечное множество мадонн и святых с узнаваемо вытянутыми телами и бледными лицами – и его ученики подхватят эту странную, характерную лишь для новой толедской школы, манеру.

В Толедо он встретит женщину, от которой нам известно лишь имя, – Херониму де лас Куэвас. В 1578 году она родит ему сына Хорхе Мануэля – и Эль Греко его признает, но на ней отчего-то не женится. Художник не оставил достоверного портрета Херонимы, и мы можем лишь искать ее черты в Деве Марии, Марии Магдалине, св. Веронике…

Для толедской церкви Сан-Томе (св. Фомы) он напишет «Погребение графа Оргаса» – самую знаменитую свою картину.

Эль Греко. «Погребение графа Оргаса», 1586 г., холст, масло, церковь Сан-Томе, Толедо

Эта картина и сейчас там – не перенесенная в музей, великолепно сохранившаяся, соединяющая в себе земной мир, где рядом с черными нарядами дворян холодно мерцают латы, облачающие мертвое тело, и жарко горят златотканые ризы святых Стефана и Августина, и сияющие небеса, где Дева Мария встречает нагую душу никому, кроме толедцев, неведомого благочестивого дворянина Гонсало Руиса.

В толпе, окружающей святых, он напишет своего сына Хорхе Мануэля – бледного мальчика, держащего высокую свечу. На носовом платке, выглядывающем из кармана сына, он поставит подпись: «Доменикос Теотокопулос, критянин сделал».

Предполагается, что на картине есть и сам Эль Греко, пристально и печально смотрящий на зрителей.

Кстати, относительно цены этой картины заказчики – абсолютно удовлетворенные качеством работы – решили привычно поспорить, оценив ее в 900 дукатов вместо обещанных ранее 1200. Независимый оценщик, приглашенный разрешить спор, сообщит клиентам, что картина, несомненно, не стоит 1200 дукатов, потому что стоит 1600.

С годами необычность его живописи будет нарастать – мазок станет более размашистым, свет – фосфоресцирующим, колорит – серебристым и свинцовым, фигуры – бесплотными и колеблющимися, словно пламя свечи, но заказчики будут прощать ему странную манеру письма, как прощали когда-то старому Тициану. Возможно, глядя на свежие, только что законченные работы «своего Грека», они уже тогда ощущали то, что спустя много столетий разглядят искусствоведы: «Изучая пепельно-серое творение Греко, не выносишь впечатления о чем-то замершем и угасшем, а, напротив, исполняешься тем жутким чувством, которое овладевает при виде чудовищного пожара».

В Толедо художник и умрет – к старости изрядно обедневший из-за привычки к роскошному образу жизни и очередной долгой тяжбы с заказчиками, но все еще почитаемый толедцами и чрезвычайно мало понятный жителям остальной Испании.

Его похоронят с великими почестями в месте, с которого началась его толедская история, – монастыре Санто-Доминго-эль-Антигуо – и очень быстро перестанут ценить. Вплоть до конца XVIII века теоретики искусства будут вспоминать Эль Греко в основном ради критики, называя «старомодным», «нарочитым», «нелепым», «эксцентричным» и, в конце концов, «безумным». Но придет «новое время» – и полузабытый художник сначала приглянется своей таинственностью романтикам, затем своим широким мазком – импрессионистам, затем своей обобщенностью и сочными и холодными красками – Сезанну и фовистам, затем своими гранеными складками – кубистам, затем своей страстностью – экспрессионистам – и вновь окажется чрезвычайно актуальным.

Искусствоведы, к счастью, даже перестанут приписывать ему безумие, зато медики начнут приписывать астигматизм и употребление веществ, расширяющих сознание, – но это уже совсем другая история.