Автор:
Анна Аксельрод,
врач-кардиолог
Странное дело – именно с возрастом ты понимаешь, что никогда не можешь предсказать, что будет дальше, и иногда почти ничем не можешь управлять.
С разрешения издательства «Время» с удовольствием публикуем избранные новеллы заместителя главного редактора нашего журнала
Однажды мне пришлось резко тормозить в гололед, когда под колеса на Садовом кольце внезапно выбежала щенная собака. Она была очень худая и испуганно заметалась между рядами. Я резко ударила по педали тормоза.
– Дура! – крикнул в голове уверенный мужской голос.
Машина крутила фуэте, на обеих полосах терпеливо выстроились другие машины и ждали пока я закончу свои фигуры жизни.
– Нет-нет, – крутила носом моя машина.
– …три! Четыре! Пять! Шееесть! – кричали маленькие девочки и мальчики и тянули меня за уши где-то далеко в детстве, на день рождения.
– Не сопротивляйся, уже все, поздно. Ты не крути руль, просто удержи его, – уверенно говорила Интуиция.
Сон про историю с той собакой, фуэте и моими ушами иногда снится мне.
Я обычно смеюсь и качаю головой утром, вспоминая его, и говорю себе: «Нет-нет! Дальше. Семь, восемь, девять…»
Но время идет, историй, которые подтверждают, что фуэте неизбежно, становится с каждым годом все больше. Они копятся, и я давно смирилась со всем этим и уже ничему никогда не удивляюсь.
***
Однажды 7 лет назад мне привели на прием пожилого пациента с синкопальными состояниями неясного генеза. Обмороки были частыми и сильно пугали его.
По-человечески при первой встрече мы взаимно не понравились друг другу: он мне – своей откровенной недоверчивостью, я ему – своей непохожестью на мою взрослую табличку на двери. Ситуация была довольно типичной и вполне укладывалась в безжалостную фразу Антона Родионова: «Девочка, а взрослые дома есть?». Но я привычно радовалась растерянной фразе: «А Вы точно Анна Сергеевна, да?»
Через полчаса мы с трудом поладили, накручивая круги диалога.
Пациенту было около 80, и он уже три года наблюдался у невропатолога по поводу болезни Паркинсона.
Он плохо глотал, медленно двигался и медленно говорил. И очень часто переспрашивал. Жена, суетясь, перебивала нас обоих, осложняя и без того трудный диалог деталями.
Я поменяла терапию и назначила контрольный визит. На одну из следующих консультаций старик пришел с женой и 50-летним сыном.
– А Вы Анна Сергеевна, да? Надо же… А сколько Вам лет? – нагло спросил сын.
– Дорогая, это семья надменных гордецов. Перетерпи, тебе ведь с ними дружить не надо. Люди неприятные, явно из тех, кто считают себя умнее других, – утешал Внутренний Голос.
– Анна Сергеевна замечательный доктор, она просто молодо выглядит! – вступилась Ирина Петровна.
Он откровенно глумился надо мной и почти ржал. Я терпеливо снесла интеллигентские измывательства и распечатала рекомендации:
– У Юрия Николаевича есть три проблемы одновременно. Во-первых, атеросклероз сосудов сердца, по поводу чего ему уже проводится терапия. Во-вторых, у вашего папы болезнь Паркинсона, и он принимает Мадопар. Этот препарат резко снижает ему артериальное давление. Такой эффект называется «ортостатическая гипотензия» – один из возможных побочных эффектов этого препарата. В-третьих, у него в сосудах шеи (во внутренних сонных артериях, которые кровоснабжают мозг) тоже есть значимые стенозы. Сочетание коронарного атеросклероза, значимого атеросклероза внутренних сонных артерий (а у него они больше 60%) и необходимости приема Мадопара по поводу болезни Паркинсона – вещь довольно неудачная для пациента и крайне неудобная для подбора адекватной терапии. Как для кардиолога, так и для невропатолога. Но можно надеяться на то, что, если прооперировать стенозы, ситуация изменится в лучшую сторону. Или обмороки прекратятся полностью, или останется только головокружение. Он, конечно, пожилой человек и есть риски, связанные с операцией, но эти стенозы очень ограничивают дозу Мадопара. При этом нарушения глотания сильно спрогрессировали.
Все медленно двигалось вперед. За спиной осталось аортокоронарное шунтирование, после которого старик без приключений перенес оперативное лечение стенозов внутренних сонных артерий. Моя терапия уперлась в максимально переносимые дозы, как и терапия Мадопаром у неврологов. Очень пожилой человек застыл на очередной ступеньке длинной лестницы под названием Жизнь.
Все выдохнули, дед стал больше улыбаться, а его сын Володя назначил мне встречу для «попросить женского совета»:
– …Я сейчас живу на две страны. Здесь, в Москве, у меня есть маленькая дочка Верочка. Я не был женат на ее матери, и сейчас отношения стали еще хуже. У меня в Штатах есть женщина, с которой я живу. И я готов забрать ребенка на полгода к себе, как это принято в США. Но мама Верочки не хочет, чтобы я виделся с дочкой без нее. Что ты думаешь на эту тему?
– Честно?
– Ну да…
– Она права: я бы на ее месте тоже не отдала маленького ребенка на 6 месяцев к чужой тетке. Она просто нормальная женщина. Ребенка нельзя отдавать надолго, ей же всего 3 года, ты что! Я бы и на месяц не отдала… попробуй договориться по-хорошему о своих визитах здесь.
– Я думаю начать судебное разбирательство.
– Мне кажется, ты его проиграешь. И еще больше ухудшишь свои отношения с матерью ребенка. Ты зря это делаешь! Ты с этой женщиной в США брак зарегистрировал?
– Нет.
– Собираешься?
– Нет.
– И никогда не был женат?
– Нет.
– Мне кажется, суд будет на стороне матери…
– Да ладно. Смотри, какой я брелок тебе привез!
Он выложил брелок с крошечным ангелом. На нем была надпись Never drive faster than your Guardian angel can fly.
***
Так прошел еще год, и Володя по-прежнему жил на две страны. Однажды мне позвонила его мама Ирина Петровна. Она была сильно встревожена:
– Я сняла себе ЭКГ и уговорила Володю снять ЭКГ за компанию. На этой ЭКГ есть аритмия, и я бы хотела, чтобы Вы его посмотрели. Володя ведь раньше был пилотом в одной из американских авиакомпаний, при медосмотре у него уже находили аритмию. И как раз из-за нее его отстранили от полетов…
Он пришел через пару дней, ехидно посмеиваясь. На его электрокардиограмме красовался желудочковый куплет – не самая страшная, хотя и не самая симпатичная аритмия.
– Что за история с отстранением от полетов американцами?
– Ну, они нашли у меня экстрасистолию. И предложили мне коронароангиографию.
– Прям так сразу?
– Делали что-то еще, я не помню.
– Где результаты?
– Не помню.
– Прости, ты взрослый человек?
– Нет, ты же знаешь! Кстати, все мои женщины…
– Не хочу слушать: я не твоя женщина. И поэтому мне проще. Я смотрю на ситуацию немного со стороны. Без флера твоего очарования и без уверенности в твоей правоте. Я предлагаю тебе лечь к нам на обследование. Полис ведь есть у тебя…
– Я могу и там! В Америке тоже есть полис!
– Когда ты уедешь туда?
– Через месяц.
– Предлагаю сейчас.
– Тебе не нравится ЭКГ?
– Мне не нравится твой рассказ про отстранение от полетов…
– Я хожу в фитнес клуб почти каждый день! И у меня не бывает боли в груди, а я прохожу каждый день до 5 километров.
Через два дня он оформил историю болезни. При проведении тредмил-теста он «провалился» очень быстро, и диагноз немой ишемии миокарда не вызывал сомнений.
– Я не хочу делать коронароангиографию.
– Почему?
– Она испортит мои коронарные артерии. Своим контрастом. И вообще я не верю в то, что у меня проблемы. Я слышал, что есть другие методы. Например, компьютерная томография коронарных артерий.
– То есть МСКТ с контрастированием ты готов сделать, а коронароангиографию – нет?
– Да, а что тебя удивило?
– Нет-нет, ничего. Делаем МСКТ.
После проведения МСКТ отпали последние сомнения. Правая коронарная артерия была полностью закрыта. В других сосудах были значимые стенозы.
– Ну, наверное, это давно. Но ничего не болит!
– Это и плохо. Лучше бы болело!
– Почему?
– Потому что боль – это сигнал. Он останавливал бы тебя. А без боли ты движешься дальше. В этом и опасность немой ишемии.
– Вот как! Надо же, а! Мне кажется, ты драматизируешь ситуацию!
– Мне кажется, ты меня не слышишь.
***
Через месяц он уехал отдыхать в Грецию, а потом вернулся в Штаты. Мы переписывались, и моя тревога росла: он явно не собирался ничего делать.
– Володя, какие новости?
– Стайн совсем сошла с ума. То отказывается от пересчета, то подает в федеральный суд, требуя пересчитать. Сама говорит, что пересчет, скорее всего, ничего не изменит, но она надеется, что благодаря ее инициативе выборы станут более прозрачными, а голоса будут подсчитывать более точно.
– Перестань! Меня все это очень беспокоит! Ты хотя бы принимаешь бисопролол? Что с обследованием?
– Ну, сначала будет визит GP.
– Покажи там наши результаты сразу. Это уже не смешно!
– Вызвать скорую прям к трапу самолета?)
– Возможно, причем психиатрическую. Ну, ты что творишь?
Он отвечал небрежно и не сразу. Меня немного обнадежила фраза: «Я прикрепился к Дюкскому университету, скоро начну обследование там». Но следующей была фраза: «Кстати, кардиолог сказал мне, что у меня всего лишь повышен холестерин, а диск твой его не заинтересовал, смотреть он его не стал».
***
Он перестал отвечать мне в конце декабря. В январе появилась надпись в его профиле в фэйсбуке «Царствия небесного!».
Я набрала Ирину Петровну:
– …Володя умер. Это произошло в Америке, две недели назад. За два дня до начала обследования. Ирина нашла его мертвым под утро… скоро похороны, мы очень хотим, чтобы Вы пришли и были с нами в этот день. Ирина привезла урну для захоронения.
– А мать его дочки, она знает?
– Нет. Я ей не звонила.
– Нужно ей сказать.
– Вы сможете позвонить?
– Да. Как ее зовут?
– Мария.
Через полчаса я крепко сжимала в руках телефонную трубку, где безостановочно кричала женщина: «Нет! Нет! Нет!»
День похорон пришелся на вирусную инфекцию: я болела четвертый день. Андрей уговаривал меня не ходить.
– Ты зеленого цвета. Останься дома, скажи, что заболела!
– Я не могу, он же мне был не чужой человек…
В маленьком зале внутри крематория стояла скамейка с урной. «Все его женщины» (с), интересные женщины от сорока до пятидесяти, двигались к урне и по очереди прижимали ее к себе, шепча и плача над ней. Меня не покидало ощущение, что сейчас он выскочит из-за угла и громко засмеется: «Ну как я развел вас всех тут?» Было понятно, что на этих похоронах единственной молодой женщиной, с которой он просто дружил, была я.
Стало душно. И осталось совсем мало воздуха на словах той американской женщины, которая нашла его ночью на первом этаже их американского дома.
– Он был любовью всей моей жизни, – начала она.
– Уходи быстрее, ты испортишь похороны, – шептала Интуиция.
– За стариком есть проход, пяться к выходу, там есть место, – подсказывал Внутренний Голос.
Меня несли к выходу дружной толпой. На скамейке возле крематория по обе стороны со мной рядом сели две женщины: Мария, мама Верочки, и Ирина, с которой он жил в Америке.
– У меня есть нитроглицерин! – сказала одна.
– Нет-нет, его нельзя, только не его! – в ужасе отпрянула я.
– У меня есть «Тик-так»! – сказала другая.
– Нет, спасибо, все хорошо. Я уже в порядке.
– Ну тогда мы продолжим, – покивал один из мужчин.
Большая толпа людей стояла вокруг. Я представила себе Володю, который раскачивает облако где-то далеко наверху и смеется:
– Анечка, это прекрасно! Они даже меня бросили там на скамейке. Ты выступила очень эффектно! Я горжусь тобой!
Снег жестко заскрипел под множеством ног людей, которые возвращались внутрь. На скамейке рядом со мной остался Юрий Николаевич:
– Я не смогла его уговорить. Как ни старалась!
– Мы тоже не смогли. Как ни старались. И эта судебная тяжба с Марией его убивала…
– Я и в этом старалась его уговорить. Не затевать это все. Но и этого я не смогла…
***
Они приезжали на осмотры все реже и реже. Дед двигался медленно и говорил трудно.
Я ездила к ним домой трижды. Ирина Петровна оказалась внучкой одного из известных русских художников. На холодильнике в кухне висел детский рисунок.
– Жизнь наша кончилась после смерти Володи… и нас скоро не станет.
– А Верочка? Она же часть Володи. Рисунок замечательный!
– Да, она рисует. И все картины моего деда достанутся ей после нашей смерти.
– Но сейчас вы оба живы и многое можете ей дать. Рассказать о вашем деде и историях этих картин. Ведь так?
Они умерли один за другим полгода назад. Звонок Марии месяц назад меня совсем не удивил:
– Вы можете выступить свидетелем в суде? – спросила она.
– «Свидетелем чего» (с)? – чуть не спросила я.
– Юрий Николаевич завещал свою долю квартиры домработнице. Верочка получила только половину.
***
Я стояла за конторкой в зале суда и привычно прикидывала, видит ли меня судья оттуда. Впервые такая проблема возникла еще в школе на собрании: из-за кафедры была видна челка и очки. Все долго смеялись тогда.
И вот опять конторка.
Очков больше нет.
Челка осталась.
А гном, дающий показания в суде и уверяющий, что он – доктор медицинских наук и профессор кафедры, должен выглядеть жутко смешно.
– Да ладно, Ань, видно тебя, излагай, – раскачивал облако Володя.
Через час ответов на вопросы обоих адвокатов я вполне освоилась. Диалог с адвокатом домработницы напоминал артиллерийский обстрел крепости под жесткой регулировкой судьи:
– Значит, Вы утверждаете, что Юрий Николаевич был недееспособен на момент составления завещания?
– Я этого не говорила. Я не могу этого утверждать хотя бы потому, что не видела его последний год. Я лишь сказала, что на момент нашего знакомства контакт с ним был затруднен. И уже на тот момент был диагноз «болезнь Паркинсона».
– Вы считаете, у него были проблемы со слухом?
– Я и этого не говорила. И я не отоларинголог. У меня есть сертификаты по специальностям «Кардиология» и «Функциональная диагностика». Я не занималась оценкой его слуха, так как являюсь специалистом в других областях.
– Ваши Консультации были официальными?
– Да, конечно: это легко проверить. Как и выписки по его госпитализации в нашу кардиохирургию.
– Значит, Вы его консультировали только один раз?
– Вопрос снят, свидетель долго рассказывала о повторных визитах. Следующий вопрос.
– Так Вы не знаете, был ли снижен слух?
– Вопрос снят, свидетель уже на него ответила. Следующий вопрос.
– У меня больше нет вопросов…
Я вызвала такси и двинулась домой.
Облако медленно и деловито раскачивалось:
– Нормально вполне все прошло. Домработница какая-то несимпатичная. Я б такой точно ничего не оставил!
