«Главное мое достижение… это – люди»

Интервью с Владимиром Алексеевичем Карловым

Рабочий день Владимира Алексеевича начинается в 6 часов утра. На письменном столе 2 ноутбука, книги, журналы. Работа идет непрерывно: выходят новые книги, статьи. Владимир Алексеевич Карлов на протяжении многих лет участвует практически во всех национальных и международных конгрессах. В 2016 году выступил с лекцией на английском языке на Международном коллоквиуме по эпилептическому статусу в Лондоне. Аплодировали стоя. Теперь цитируют.

– Владимир Алексеевич, в этом году медицинская общественность отметила Ваш 95-летний юбилей. Прекрасная дата! И наверняка есть много, о чем рассказать. Но мне бы хотелось вернуться к самым истокам: насколько рождение в семье врачей повлияло на выбор профессии? Точнее, как именно повлияло? Родители нацеливали Вас на это, советовали? Или достаточно было их личного примера? Расскажите о них, пожалуйста. Какими они были, где работали? Что особенно запомнилось?

– Моя мама – Берта Яковлевна, беззаветно преданный медицине человек, имела диплом акушерки и была воплощением доброты и нежности. К сожалению, она очень рано ушла из жизни. Во время эпидемии сыпного тифа мои родители проверяли население на вшивость, обходили каждый двор. Как-то после такого обхода мама поймала на себе вошь. Через 13 дней она заболела и умерла. На похороны пришли все жители деревни, маму очень любили, у многих женщин она принимала роды, и горе их было неподдельным.

Мой отец – Алексей Васильевич, родился в крестьянской семье. С самого детства помогал в больнице, прошел путь от ученика аптекаря до фельдшера, а затем и врача. Диплом медицинского факультета Московского университета он получил, уже имея за плечами солидный возраст и не менее солидный практический опыт. И вместе с женой – моей мамой, Бертой Яковлевной, они приехали в село Богородицкое, где отец возглавил больницу, которая долгое время была одной из лучших в Орловской области. Он был прекрасным администратором и мастером на все руки. Создавая больницу, чем он только не занимался: и плотничал, и земледельничал, где мог, доставал необходимые материалы и оборудование и, конечно, врачевал. Имея диплом терапевта, он принимал роды, выполнял мелкие хирургические операции, удалял зубы и как-то даже провел трепанацию черепа. Я любил ходить под окна амбулатории и подглядывать, как отец ведет прием. Это были времена, когда профессия врача была призванием избранных, туда не попадали случайные люди, поскольку сама система подготовки способствовала «естественному отбору». В медицину шли люди, горящие желанием помочь и способные исцелять одним лишь своим присутствием, глубоко понимая и принимая страдания пациента. Именно таким врачом и был мой отец, и это отношение к людям я впитал с самого детства.

– Среди Ваших наград есть Орден Отечественной войны, множество медалей. Но кроме скромного упоминания «фронтовик», «ветеран Великой Отечественной войны», а то и просто фразы «поступил на службу в Советскую Армию» (это в 40-е годы!) – никаких данных. Почему? Расскажете?

– Я отношусь к той категории людей, которые не любят говорить о войне. Вот мой друг Николай Викторович Верещагин, ставший потом директором Института неврологии, воевал 4 года, и никогда об этом не рассказывал.

В армию я попал в 1943 году, мне было 17 лет, и это, кстати, был последний год, когда призывали на войну. Определили меня в артиллерийское училище, по окончании которого мы поступили в распоряжение командующего артиллерией 2-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Горбатова. Но повоевать по-настоящему как-то не довелось, так как вскоре я попал в госпиталь, где у меня обнаружили туберкулез легких и списали на полгода. Это время я использовал, чтобы получить аттестат о 10-летнем образовании, поскольку школу так и не окончил. Через полгода меня призвали в часть, которая называлась батальоном сопровождения воинских грузов. И в одной из таких поездок эшелон попал под бомбежку, я чудом уцелел. А больше и рассказывать-то нечего.

– Владимир Алексеевич, но ведь Вы были почти ребенком. Каким мужеством надо обладать, чтобы не бояться рвущихся снарядов, мессеров над головой, шквального огня…

– Так все и боялись. Но преодолевали страх, исполняли свой воинский долг.

– Если Вы окончили «первый мед» в 1952 году, то когда поступили? В 1946-м? Чем был вызван выбор именно неврологии?

– Да, в 1946-м, после демобилизации. Сначала поступил в МАИ. Но тетка по маминой линии возмутилась: «Что ты делаешь?! Твои родители – медики. Это – лучшая профессия и ее надо продолжить! К тому же у тебя болезнь Минора (наследственный тремор), а в МАИ придется много чертить».

Кружок был необыкновенным, в нем царила атмосфера братства. Именно это в значительной степени определило выбор неврологии как дело всей моей жизни

В результате я забрал документы и подал их в лучший на то время медицинский вуз страны – Первый Московский ордена Ленина Медицинский институт (1 МОЛМИ). Учеба давалась легко по многим дисциплинам, но неврология победила, и уже на третьем курсе я стал членом научного студенческого кружка нервных болезней, хотя неврология начиналась только на четвертом курсе. Руководила нами Мария Борисовна Цукер, которую по праву можно считать одним из основателей детской неврологии в России. Она была великолепным оратором и очень хорошим организатором! Седьмого мая все кружковцы – и нынешние, и бывшие, уже работавшие врачами, собирались у нее дома. Хорошо, что квартира была большая – иногда нас набиралось человек сорок. Кружок был необыкновенным, в нем царила атмосфера братства. Именно это в значительной степени и определило выбор неврологии как дела всей моей жизни. Именно тогда, будучи студентом, я получил от своих учителей Е.К. Сеппа и М.Б. Цукер те фундаментальные знания, которые позволили мне заниматься и детьми, и взрослыми. На базе лекций Сеппа сформировался онтофилогенетический подход к пониманию становления структурно-функциональной организации мозга, позволяющий проводить анализ возрастной зависимости паттернов моторных расстройств (центральные параличи) и пароксизмальных феноменов (эпилепсия).

Интересно, что на кафедре у нас было всего два профессора – Евгений Константинович и Мария Борисовна. Сейчас бывает и пять-шесть профессоров, а качество преподавания не становится лучше. Тогда было очень четкое, структурированное обучение, и по Мудрову – у постели больного. А сейчас, когда видишь, как по скайпу преподают, оторопь берет.

– Как Вы относились к педагогам?

– Для меня они были эталонами клиницистов. Например, Евгений Константинович Сепп два раза в неделю делал обход всего отделения (а не выборочно) – один раз мужского, один раз женского. Обход длился 4 часа!

И мне очень повезло, что Евгений Константинович разрешил мне и моему другу, Юрию Дмитриевичу Смирнову, как активным членам студенческого кружка, посещать свои консультативные приемы, которые он проводил раз в неделю по четвергам. Он учил, что при осмотре больного надо обязательно ощупывать шею, чтобы узнать, как пульсируют сонные артерии. А ведь никто об этом даже не слышал! Он научил этому многих своих учеников, например, Н.В. Коновалова, который стал первым директором НИИ неврологии и защитил докторскую диссертацию по нарушениям мозгового кровообращения при экстрацеребральных процессах – в сонных артериях, а Верещагин – по позвоночным артериям. Это было крупное направление в отечественной неврологии, и во многом мы опередили все, что существовало в то время в литературе по этой теме.

В медицину шли особенные люди, горящие желанием помочь и глубоко понимающие и принимающие страдания каждого пациента

При пальпации шеи Евгений Константинович также обращал наше внимание на кашель, который мог возникать при надавливании на сосудисто-нервный пучок шеи, где проходит блуждающий нерв. Это важно при дифференциальной диагностике эпилепсии: если при припадках неясного генеза кашель есть, то, скорее всего, это обмороки.

– Вы окончили вуз с отличием, но уехали работать неврологом на родную Орловщину, в Малоархангельск. Не предлагали остаться в институте – или не захотели?

– Сразу не остался, потому что квартиры в Москве не было, а жена была. Сепп написал в моей характеристике: «…проявляет большие способности в научных изысканиях и подготовлен к работе невропатологом…». Куда ехать? Конечно же, в родные края! Работал в маленьком городишке, дежурил один, так что приходилось разбираться во всем, не только в неврологии. И это был, конечно, колоссальный опыт.

– Судя по тому, что Ваши первые научные работы опубликованы в журнале «Невропатология и психиатрия» имени С.С. Корсакова в 1955 году под грифом «Малоархангельская больница Орловской области», Вы уже тогда чувствовали себя исследователем, ученым? К слову, о чем была та публикация?

– Публикация была о роли вегетативной нервной системы в энергетическом обеспечении движений и называлась «О локализации некоторых внутренних функций в коре головного мозга». Вскоре напечатали вторую работу – «Патофизиологический анализ больного с имитационными синкинезиями». Была и третья работа, «О взаимоотношении мигрени и эпилепсии», но журнал ее не принял. Я отправил ее академику Сергею Николаевичу Давиденкову, зная, что он – невролог широкого профиля, и что мигрень и эпилепсия в сфере его научных интересов. А потом от своего друга Юры Смирнова, узнал, что Сергей Николаевич, выступая на заседании Московского общества невропатологов и психиатров, упомянул мою статью как пример научного творчества молодых врачей. Статью напечатали.

– Можно сказать, что поступление в аспирантуру стало закономерным продолжением наблюдений и размышлений?

– Безусловно! Я пять раз поступал в аспирантуру, причем все экзамены сдавал только на 5. Но времена были такие, проходили «свои». Тогда Минздрав выделил специально для меня дополнительное место по детской неврологии при Институте педиатрии МЗ РСФСР. Но у меня не было специального образования, и я в течение года изучал педиатрию. Это было очень интересно! И позже оказалось весьма востребованным.

– С 1963 года Ваша жизнь связана с Московским государственным медико-стоматологическим университетом (который вначале именовался институтом) им. А.Н. Евдокимова, где Вы начинали ассистентом, а в 1971 году возглавили кафедру неврологии и нейрохирургии лечебного факультета и руководили ею без малого 30 лет, да и сейчас остаетесь в строю как профессор этой кафедры.

Здесь Вы защитили докторскую диссертацию. Поскольку ее темой был выбран «Эпилептический статус», хочу спросить: какие представления были тогда об эпилептологии? Как лечили? И какие, на Ваш взгляд, произошли главные изменения в понимании этой болезни и в ее терапии за это время?

– Произошли колоссальные изменения! Особенно в обществе: признание прав человека, провозглашение 10-летия изучения мозга (1990–2000 гг.), призыв «Эпилепсия из тени». В результате изменился взгляд на пациента с эпилепсией, он признан «обычным человеком, с которым лишь иногда происходит нечто необычное». Главным критерием успеха терапии признано качество жизни, что способствовало изменению стратегии и тактики лечения эпилепсии. Это по-прежнему очень актуальная болезнь – она занимает 3-е место среди органических поражений мозга. Эпилепсия встречается чаще, чем болезнь Альцгеймера, болезнь Паркинсона, детский церебральный паралич. Однако в отличие от них сейчас она признана потенциально излечимым заболеванием, и это так: нейрохирургия, вагус-стимуляция – методы, которые реально помогают при фармакорезистентной эпилепсии.

Между появлением фенобарбитала и гидантоина прошло 26 лет, между гидантоином и следующим препаратом – уже 6. А потом появилось очень много новых препаратов. Но по-прежнему сохраняется пул больных, которым медикаментозное лечение не помогает.

– В 2010 году Российской (Русской) Противоэпилептической Лиге, президентом которой Вы являетесь, исполнилось 100 лет. Как отметили вековой юбилей?

– В Санкт-Петербурге, где работал Владимир Михайлович Бехтерев и где на конгрессе психиатров в 1910 году и была основана Русская Лига для борьбы с эпилепсией, провели большую конференцию, на которой выступили ведущие ученые в области неврологии, психиатрии и нейрофизиологии. Я тоже выступил с докладом. А еще мне поручили сделать торжественный выстрел из пушки Петропавловской крепости. Это было грандиозно!

– Как удалось организовать в Москве госпитализацию больных с эпилептическим статусом в Институт скорой помощи им. Склифосовского, а затем и в специально созданное в Московской городской больнице № 6 нейрореанимационное отделение? Кто Вас поддержал, кто помог?

– Я тогда писал докторскую диссертацию, темой которой был эпилептический статус. Делал ее на базе НИИ им. Склифосовского, куда перевелся на два года в качестве научного сотрудника и практически там жил. Вторым научным консультантом моей работы был руководитель хирургического отдела Института, известный хирург, академик АМН СССР Н.А. Петров. Он сильно помог тем, что организовал приказ по Мосгорздравотделу, согласно которому всех пациентов с эпилептическим статусом госпитализировали в институт Склифосовского. Но даже в таком учреждении не было реанимации – больных клали в анестезиологическую палату хирургического отделения. И я выступил с инициативой создать специализированное отделение. Но профессор Б.Г. Жилис, который тогда руководил анестезиологической службой Института, меня не поддержал (но через год извинился). А главный врач 6-й городской больницы им. Н.Э. Баумана Борис Яковлевич Шульман меня поддержал, и мы открыли первое в стране муниципальное отделение нейрореанимации. До этого подобные отделения были только в НИИ неврологии и НИИ нейрохирургии им. Бурденко. Мы стали первыми, и к нам стали приезжать на обучение из других больниц.

– В обширном списке Ваших научных трудов обратила внимание на монографию «Эпилепсия у детей и взрослых женщин и мужчин». Здесь так важны гендерные различия?

– Женская эпилепсия – это эпилепсия плюс. Все, что связано с женщиной: менструальный цикл, беременность и роды, кормление грудью, женщина уходит из социума, когда воспитывает ребенка. Это все – качественные особенности. Мой тезис: берегите женщину с малых лет! Едешь в троллейбусе и видишь, 3-летний мальчик – он еще ребенок-ребенком, а его ровесница – уже маленькая кокетливая женщина в платьице и сережках. Женщину надо беречь и помогать. Если у пациентки недостаточный или избыточный вес, то при назначении противоэпилептического препарата надо дать тот, что не усугубит ситуацию. Чрезвычайно важно при лечении женщин с эпилепсией учитывать аспекты лекарственного взаимодействия противоэпилептических препаратов и гормональных контрацептивов, влияние лекарственных средств на менструальный цикл. Отдельный серьезнейший аспект – ведение беременности у женщин с эпилепсией, и здесь важно соблюдать специфику лекарственного протокола, уметь предвидеть и профилактировать возможные осложнения со стороны матери и ребенка.

– Владимир Алексеевич, Вами создана, по всеобщему признанию, одна из наиболее авторитетных неврологических школ страны. Кем из Ваших учеников Вы особенно гордитесь?

– Не могу выделить кого-то. Под моим руководством написаны и защищены 12 докторских и, по-моему, около 40 кандидатских диссертаций. Диапазон очень широкий: 2 работы по рассеянному склерозу, на тот момент это была очень актуальная тема; по инсультам несколько работ – одна из тем – трансформация ишемического инсульта в геморрагический; по отравлениям – неврологические нарушения, вызванные токсинами; по эпилепсии, конечно же. Очень ценю, что удалось реализовать реанимацию. Сейчас готовится к изданию новая книга, которую планируем издать в 2022 году. Она будет на 2 языках и называется «Прорывы в неврологии» (Advances in neurology), где будут суммированы все новаторские направления, которые мне удалось реализовать.

– В одном из поздравлений к Вашему юбилею нашла строки, неожиданные для официального документа, где сказано, что Вас отличает «независимость, редкая способность избегать интриг, сохраняя высокое достоинство». Это следствие воспитания или работы над собой?

– Мне повезло, что я застал родителей, которые работали в практической медицине. Отец был великолепным врачом и блестящим организатором. На том посту, который он занимал, он никогда ни от кого не принимал никаких подарков. Это был для меня урок высокой нравственности. Мама – тоже пример высочайшей нравственности и преданности делу.

Мне повезло, что застал родителей, которые работали в практической медицине

Моя дочка, к сожалению, ныне покойная, тоже показала достоинство и нравственность в работе, мой двоюродный брат Яков (Я.В. Фарфель, литературный псевдоним Волков) человек абсолютной честности, блестяще образованный. Мои учителя, мои ученики…

Генофонд моей семьи, люди, которые встречались на моем пути, – все это имело большое значение в становлении меня как человека, врача, ученого.

Верещагин сказал на моем 75-летнем юбилее: «Владимир Алексеевич никогда не говорит о себе, он всегда говорит о людях, которые встречались на его пути. И это только хорошие люди».

Неврология длиною в жизнь… На юбилее 2016 года. В 2021 году Владимиру Алексеевичу исполнилось уже 95 лет

– Просмотрела в интернете отзывы пациентов за многие годы. Все – в самой превосходной степени, вплоть до признания Вас врачом «номер 1».

Чаще всего отмечают не только эффект от лечения, но и то, что Вы каждого внимательно выслушали и всем все объяснили понятно и доступно. Такое отношение свойственно настоящему врачу, любящему свою профессию, уверенному, что все в жизни было не зря. И все же, что бы Вы назвали главным своим достижением?

– Главное достижение… это – люди. Прежде всего, моя вторая жена Ольга Николаевна, человек удивительной душевной щедрости и красоты. Моя нынешняя жена – Екатерина Петровна, мудрый, тонкий, прекрасный человек, которая вдохновляет и поддерживает меня во всем. Мои дети и внуки, которые оказались не менее талантливыми и достигли очень многого каждый в своей области. Мои ученики и единомышленники. Мои учителя, коллеги, друзья. В общем, все те хорошие люди, которые встретились мне в жизни.

– Владимир Алексеевич, Вы до сих пор очень много работаете. Что дает силы и вдохновение?

– Сама работа, внутренняя потребность в ней. Казалось бы, себя уже реализовал, можно почивать на лаврах, но… Судьба такая у меня, и это нелегкая судьба.

– В чем на Ваш взгляд секрет нестареющего мозга?

– Вопрос не совсем корректный. Мозг стареет! Но если он постоянно занимается продуктивной деятельностью, это поддерживает его в рабочем состоянии. В свое время великий Кант сказал, что это способность отдельных людей держать свой ум длительное время на одной и той же идее.