Русский Пинель

Рассказываем про психиатра Сергея Сергеевича Корсакова – большого гуманиста, основателя московской школы психиатрии, реформатора, автора первого учебного руководства по психиатрии на русском языке с собственной классификацией, а также открывателя синдрома, названного в его честь

Живая душа должна быть во всем и прежде всего в индивидуализации каждого больного.

С.С. Корсаков

«Живая душа должна быть во всем и прежде всего в индивидуализации каждого больного. Больной не должен быть номером, а должен быть личностью, хорошо знакомой всем лицам персонально, которые имеют к нему отношение», – писал Сергей Корсаков. Люди, работавшие с психиатром, отмечали его исключительное внимание к пациентам, на которых он тратил много времени и сил. То же касалось отношения к лечению больных в целом; Корсаков приложил колоссальные усилия, чтобы изменить устройство психиатрических лечебниц. Его ученик, психиатр Владимир Сербский, размышлял: «Если Сергей Сергеевич и не осязал душу, зато обладал тайною постигать ее и видел в ней высшую ценность, какою только может обладать человек, потому-то он всегда и стремился к ней на помощь». Психолог Лев Лопатин, друживший с Корсаковым, отмечал: «Основою его личности было почти до гениальности развитое побуждение к добру». Такая короткая жизнь! Врач умер в возрасте 46 лет, но даже за это время успел совершить множество благих дел.

Золотой ученик

Сергей Сергеевич Корсаков родился в 1854 году в селе Гусь Владимирской губернии. Его отец был главным управляющим хрустальной фабрикой Ивана Мальцова (кстати, именно на деньги этого фабриканта был построен Музей изящных искусств в Москве: их пожертвовал его племянник и наследник Юрий Нечаев-Мальцов).

Коллега Корсакова Николай Баженов в «Истории Московского Доллгауза» вспоминал, что у предков Сергея Сергеевича была смешанная кровь – русская, греческая и английская; в семье ценились образованность, дисциплина, деловитость. Его отец был деятельным и практичным, матушка – деликатной и сердечной, сам же он соединил в себе «все лучшие качества своих родителей». Дома мальчик обучался с немецким гувернером, потом с репетитором, а в возрасте 10 лет его со старшим братом Николаем отправили в Москву к дяде для обучения в гимназии.

Отец Корсакова приучал сына с ранних лет к заработку, поэтому с 11 лет тот давал уроки другим гимназистам. Любопытно, что уже тогда проявился свойственный Корсакову гуманизм. Он составил для себя жизненные принципы, одним из которых был: «Если случится повод что-нибудь доброе сделать, старайся следовать этому поводу, а от всякого зла уходи». Учеником Сергей был усердным, закончил гимназию с золотой медалью в 1870 году и в шестнадцать лет поступил, как и брат, на медицинский факультет Московского университета (Николай Корсаков тоже стал известным врачом, педиатром, работавшим с Нилом Филатовым).

В Московском университете медицину Корсакову преподавали выдающиеся врачи того времени – основатель отечественной гистологии Александр Бабухин, терапевт Григорий Захарьин, а также невропатолог Алексей Кожевников, ставший наставником будущего светоча российской психиатрии. Помимо медицинских дисциплин и биологии, Корсаков на первых курсах начал особенно интересоваться психологией, также изучал «Рефлексы головного мозга» Ивана Сеченова (сохранились его выписки из этой работы) и «Лекции по вторникам в Сальпетриере» французского психиатра Жан-Мартена Шарко.

Во времена студенчества случилось и важное для молодого человека личное знакомство: он сдружился с субинспектором Московского университета Павлом Барсовым – человеком просвещенным и добрым, собиравшим у себя дома интеллектуальный кружок. Барсов повлиял на мировоззрение студента, а в его племянницу Анну Корсаков влюбился, и та в 1879 году стала его женой.

Анна Барсова еще в те юные годы нежно попрекала жениха в чрезмерной сентиментальности, на что он сетовал в письме другу:

«Анна хотела просто указать на преобладание чувств над деятельностью, но попала в мое больное место, да, пожалуй, всякого молодого человека, не совсем установившегося, потому что чувство и деятельность – две дороги. Знамя чувства – любовь, знамя деятельности – служение человечеству».

Впрочем, служению людям психиатр посвятил свою жизнь. В 1875 году Корсаков с отличием закончил университет с дипломной работой «История болезни дворянина Ильи Смирнова».

Молодой реформатор

Сразу по окончании университета Корсаков получил предложение о работе. Главный врач Преображенской психиатрической больницы Самуил Штейнберг попросил профессора Алексея Кожевникова – заведующего кафедрой нервных и душевных болезней Московского университета, основателя московской неврологической школы – порекомендовать надежного молодого человека на место штатного младшего ординатора, тот указал на своего способного выпускника.

А уже через год Алексей Кожевников пригласил Корсакова стать сверхштатным ординатором клиники нервных болезней Московского университета. Причем медицинский факультет обзавелся собственной нервной клиникой на Девичьем поле только в 1890 году, до этого клинической базой служили неврологические отделения в Старо-Екатерининской и Ново-Екатерининской больницах.

Даже отпуск молодой врач предпочитал проводить за работой. Летом он отправился в деревню наблюдать за душевнобольной графиней. Этот опыт помог ему в будущем при составлении руководства по уходу за такими пациентами на дому. Также он начал вести «Книгу больных, наблюдавшихся в частной практике», заметки в которой станут основой для его научных публикаций.

В 1879 году Корсаков вернулся в Преображенскую больницу, а в 1881 году возглавил частную психиатрическую лечебницу доктора Александра Беккера (позже клиника перешла его жене Марии Беккер), где и оставался вплоть до конца жизни.

Юрий Каннабих в «Истории психиатрии» отмечал, что имя Корсакова тесно связано с коренными реформами в российских психиатрических учреждениях, а работа у Беккера имела большое влияние на его развитие как врача и преподавателя. Маленькая частная клиника, сделанная по образцу пансиона (без решеток на окнах и с одомашненным интерьером), показала Корсакову, как можно рационализировать уход за душевнобольными пациентами.

Надо пояснить, какая ситуация была к тому моменту в России с организацией психиатрических больниц. К примеру, когда Самуил Штейнберг в 1872 году был назначен главным врачом Преображенской больницы, он нашел там полное неустройство:

«Для лечения больных имеются только смирительные рубахи и два-три уродливых кресла для привязывания к ним буйных».

Психиатр Николай Осипов в «Воспоминаниях о первых профессорах психиатрии Московского университета: Корсаков и Сербский» объяснял, что реформы конца XVIII – XIX веков установили два важных принципа практической психиатрии: «Первый – сумасшедший есть несчастный, больной человек, второй – призрение душевнобольных должно вестись в открытых больницах с мастерскими и всевозможными работами». В Европе получили распространение идеи французского психиатра Филиппа Пинеля – реформатора системы содержания в лечебницах, а также британского врача Джона Конолли – инициатора движения no restraint («никакого стеснения») по отмене связывания душевнобольных.

Каннабих подчеркивал, что проведение в жизнь практики «нестеснения» в России и в остальном мире тормозилось недостатком персонала и переполнением больниц, однако «энергия нескольких лиц, несмотря на большие препятствия, положила этому делу начало». Он писал: «Имя Пинеля было для Корсакова священным, реформа Конолли была тем идеалом, к которому он стремился приблизиться в своей деятельности практического психиатра. Но он не только приблизился, он достиг ее в полной мере. И русская психиатрия, вступивши с ним в "эпоху Конолли", этим самым начала новую эру в России – "эру Корсакова". Благодаря его энтузиазму и колоссальной энергии движение в пользу no restraint было более единодушным, чем в Европе, и сама реформа осуществилась быстрее».

Осипов обращал внимание, что «Корсаков, не имея перед собою живых примеров, принял всю систему нестеснения целиком и осуществлял ее на свой риск и страх сначала в лечебнице Беккера при участии Баженова и Сербского, а также в Преображенской больнице, и потом перенес ее в университетскую клинику».

Николай Баженов был уверен, что образцовое устройство будущей психиатрической клиники Московского университета Корсаков отточил именно во время работы в лечебнице Беккера:

«Тот, кто тогда, еще в самом начале восьмидесятых, был свидетелем того, сколько времени, труда и тщательного внимания посвящал Сергей Сергеевич своим пациентам, как изучались больные, как записывались истории болезни, кто видел эти фолианты и графики, на которых он отмечал наблюдавшиеся им симптомы течения болезни, тот не может не сказать, что Первая московская клиника душевных болезней была не на Девичьем поле, а около Сокольников, в этой старой и многим из нас дорогой по воспоминаниям лечебницы, там родилось в Москве клиническое преподавание психиатрии».

Первые опыты проходили тяжело. Тот же Баженов приводил пример, как однажды увидел Корсакова в палате на полу, на четвереньках, а на нем верхом «сидел здоровенный больной и выдергивал психиатру волосы из головы». Ординатор хотел было броситься на помощь, но Корсаков запретил со словами: «Никакого стеснения!»

И тогда, и позднее корсаковское внедрение этой методики критиковали за то, что она хороша только на словах и в «тепличных» условиях, на что психиатр отвечал:

«Могу смело утверждать, что с моей стороны обмана не было; мне приходилось наблюдать таких больных, которые в одни приступы находились в больницах, мной заведуемых, а в другие приступы – в других, где подвергались связыванию; разница была поразительной – у нас, где горячечной рубашки не было, периоды возбуждения проходили без приступов "буйства", а там, где рубашка была употреблена, возбуждение доходило до того, что для ухода за больной женщиной приставлено было несколько мужчин».

Баженов считал 1880-е годы «героическим периодом в истории русской психиатрии». Осипов объясняет это так: «Земства энергично принялись за реорганизацию своих отделений для умалишенных при общих больницах. Выросли психиатры-организаторы, богатые инициативой, решительностью и верой в свое дело. В некоторых учреждениях горячечные рубашки сразу были сняты. Больные, которые годами сидели в старых сумасшедших домах и дичали там – теперь гремели инструментами в мастерских, собирали молочные скопы на ферме. Такая организация требовала большого напряжения воли от врача и возлагала на него большую ответственность».

В 1887 году в Москве прошел первый съезд по психиатрии (в нем приняло участие 440 врачей, из них 86 психиатров), который стал важным этапом для развития этой дисциплины в России. Корсаков прочитал на нем два ключевых доклада – о «нестеснении» и призрении душевнобольных на дому. В этом же году произошло важное событие для развития русской медицины: при Московском университете открылась психиатрическая клиника. Юрий Каннабих замечает:

«В то время как Петербург и Казань давно уже имели свои психиатрические клиники с правильно поставленным преподаванием, Москва в этом вопросе значительно отстала. Психиатрия излагалась только теоретически, и лишь случайное появление среди нервнобольных какого-нибудь единичного психопатического случая давало возможность прочитать небольшую клиническую лекцию по душевным болезням. Отсутствие материальных средств не позволяло устроить отдельную клинику».

Однако в 1882 году меценатка Варвара Морозова пожертвовала 150 000 рублей на строительство университетской клиники и выкупила под нее участок бывшей усадьбы Олсуфьевых.

Планы лечебницы были составлены Алексеем Кожевниковым и архитектором университета Константином Быковским. Вся постройка вместе с землей обошлась в 425 000 рублей, и по соседству три года спустя была возведена клиника нервных болезней – уже на средства, выделенные университету правительством.

Психиатрическая клиника на 50 пациентов с учебно-административным и больничным отделениями, лабораториями, библиотекой, превосходно оснащенная – с отоплением, вентиляцией, водоснабжением, канализацией, позже и электричеством – получилась «образцовой как по своему внешнему устройству, так и по идейным традициям». Больные принимались руководством клиники исключительно из соображений полезности для преподавания.

Первым директором стал Алексей Кожевников, но так как он не мог одновременно вести преподавание нервных и душевных болезней, возглавил учреждение именно Корсаков. Тридцатитрехлетний врач отдался новой клинике с типичным для него усердием; часть лабораторных инструментов, в том числе дорогих, закупалась на его личные средства.

Он вспоминал в книге «Психиатрическая клиника имени Абрама Морозова», что место, первоначально отличавшееся сухостью обстановки, с течением времени обрело «некоторую уютность» благодаря пожертвованиям Марии Беккер: на ее деньги были куплены мягкая мебель, ковры, картины. Также в распоряжении больных были шахматы, станки и швейные машинки для занятий и развлечений.

Когда к 1895 году в университетской психиатрической клинике были упразднены изоляторы и сняты решетки, она, по словам Каннабиха, «с обилием света и воздуха, с уютом и приветливостью, обратилась в учреждение, в котором не осталось и следа от печальной памяти "сумасшедшего дома"».

Великий ученый

Для Корсакова как клинициста и ученого было крайне важным сблизить психиатрию с общей медициной, общей патологией и физиологией. Он подчеркивал:

«Предмет психиатрии составляют душевные болезни или патологические изменения личности. Что лежит в основе их? Бесспорно, телесные изменения. Душевные болезни суть такие же телесные болезни, как и все другие. Душевные болезни суть болезни переднего мозга».

Ученик врача Тихон Гейер вспоминал, что при исследовании больного Корсаков старался подробно ознакомиться с симптомами заболевания, причем ни один симптом не оставался без выяснения его в мельчайших деталях.

Психиатр Владимир Рот восхищался, что Корсаков как диагност обладал «необыкновенным чутьем, он всегда и скорее других приходил к правильному воззрению на данное страдание».

В 1887 году Корсаков защитил свою докторскую диссертацию «Об алкогольном параличе». Он выяснил, что расстройства чувствительности у алкоголиков вызваны множественным поражением нервов (полиневритом), которое сочетается с изменениями в психике. Так Корсаков впервые описал психическое расстройство, выражающееся в нарушении памяти: пациент не помнит, что он делал в текущий день, более того, у него могут появиться ложные воспоминания.

В 1889 году Корсаков прочитал доклад «Об одной форме душевной болезни, комбинированной с дегенеративным полиневритом» на Международном медицинском конгрессе в Париже. А в 1897 году на XII Международном съезде врачей в Москве немецкий профессор психиатрии Фридрих Йолли предложил назвать открытую врачом форму «полиневритического психоза» Корсаковской болезнью (сейчас ее называют корсаковским синдромом). Дальнейшие исследования в медицине показали, что такой тип расстройства памяти вызывается не только хроническим алкоголизмом, но и происходит на почве других интоксикаций, инфекций, иных поражений мозга.

Также нужно отметить заслугу врача в написании им учебного руководства «Курс психиатрии», первое издание которого вышло в 1893 году. Юрий Каннабих считал корсаковскую классификацию душевных болезней «наивысшим достижением симптоматологической психиатрии конца XIX века, где все самое лучшее, данное Морелем, Маньяном, Шюле, Крафт-Эбингом и другими, основательно продумано, глубоко переработано и тесно слито с оригинальными взглядами самого автора, представлявшими собой во многих отношениях предуказания будущего».

Заядлый путешественник

Корсаков считал крайне важным изучать опыт европейских коллег: с 1885 по 1896 год он регулярно выезжал за границу, где встречался с мэтрами психиатрии, наблюдал организацию клиник, участвовал в международных медицинских конференциях. В Вене он общался с главой университетской психиатрической клиники Теодором Мейнертом, в Берлине осматривал клинику Шарите, руководимую Карлом Вестфалем, в Лейпциге – клинику Пауля Эмиля Флексига и Институт психологии Вильгельма Вундта, в Париже на конгрессе по общественному призрению познакомился с психиатром Валантеном Маньяном, побывал у Рихарда фон Крафт-Эбинга в Венском университете и в клинике Эмиля Крепелина при Гейдельбергском университете.

Помимо научных изысканий в Европе Корсаков старался хотя бы чуть-чуть побыть обычным путешественником и, судя по сохранившимся письмам, умел наслаждаться красотами природы. Например, он писал своей приятельнице Екатерине Некрасовой про озеро Гарда:

«Картина такая прекрасная, что трудно описать, необыкновенно приятного цвета голубое озеро, далеко входящее вглубь между гор, и самые горы подернуты необыкновенно нежной синевой».

Или вот про Интерлакен:

«Должен признаться, что пеший способ путешествия по Швейцарии мне более всего нравился бы, если бы не было багажу, спешности и устающих спутников. Поэтому по горам безопасным и очень трудным я люблю ходить».

А в 1899 году в Москву приехала целая группа авторитетных европейских психиатров, в том числе Валантен Маньян, Фридрих Йолли, Чезаре Ломброзо, Рихард фон Крафт-Эбинг. Во время визита в университетскую психиатрическую клинику Корсаков предложил почетным гостям посадить саженцы со словами:

«Когда-нибудь, когда нас не станет, аллея могучих тенистых деревьев, каждое из которых будет носить имя посадившего его коллеги, напомнит нашим последователям и потомкам об этом дне; и в тени этих деревьев найдут отдых, лет через пятьдесят или через сто, те больные, лечению которых вы посвятили свою жизнь».

Удивительный человек

Корсаков остался в памяти современников как человек скромный, работавший без устали, сострадательный и бессребреник.

Невролог Григорий Россолимо описывал его как крупного, но подвижного человека: «С окладистой темно-русой бородой и обычно улыбающимися глазами-щелками… Со всеми осторожно ласков, но неумолимо правдив и неподкупен».

Стоит коротко упомянуть деятельность Корсакова как судебного психиатра. Впервые он выступил в этом качестве в 1880 году в Преображенской больнице на конференции врачей по судебно-психиатрическому анализу нашумевшего дела Прасковьи Качки, застрелившей своего любовника. На суде девушку защищал адвокат Федор Плевако; в итоге присяжные вынесли решение, что убийство совершено в припадке «умоисступления и совершенного беспамятства», поэтому подсудимую отправили в больницу на излечение (этот эпизод, хоть и в измененном виде, показан в сериале «Плевако» – и с участием Корсакова).

Владимир Сербский отмечал, что психиатр, несмотря на всю свою мягкость, был требователен к другим, когда сталкивался с душевным неряшеством, но особенно требователен был к самому себе. Когда ученики восхищались его талантами клинициста-преподавателя, он отмахивался, что «нужно еще много совершенствоваться».

Его друг Лев Лопатин говорил, что Корсакову была свойственна колоссальная нравственная сила идеального человека, жизнь отдавшего служению ближним, науке, университету и отрекшегося от своего личного «Я».

Николай Осипов вспоминал, что приносил Корсакову документы иногда за полночь и, тем не менее, заставал еще у него последних пациентов: «Казалось непостижимым, откуда этот вечно деятельный человек находил время и для научных занятий, и для пополнения самообразования, к которому всегда стремился. Больные – в клинике и дома, консультации, лекции, экспертизы, научные общества – ко всему этому научные труды и их печатание». Удивительно, что Корсаков успевал еще и сочинять стихи (по поводу и без) и даже перед смертью оставил на столике написанное стихотворение «Море».

Насыщенный деятельностью образ жизни подорвал его здоровье. Николай Баженов писал, что и отец, и дядя, и дед врача умерли от перерождения кровеносных сосудов сердца. Летом 1898 года сам Корсаков заболел тяжелым сердечным заболеванием и в 1899 году поехал на консультацию в Вену, где врачи поставили диагноз «гипертрофия сердца в связи с ожирением и миокардитом», поэтому он отправился в Бад-Рагац на лечение водами. После этого наступило временное улучшение, и Корсаков вернулся в Россию. Вплоть до весны 1900 года он продолжал работать, но в мае умер. По свидетельству его брата Николая Корсакова, последними словами врача были: «Счастлив тот, кто сможет сказать своему стихийному "Я": "Стой и подчиняйся высшему, духовному"».